Я не хочу смотреть на скрипку – нет, о нет, ради всего на свете, не хочу, не хочу! Но с той же беспомощной обреченностью, с какой прохожий на улице видит, как гибнет собака под колесами автомобиля, смотрю, как мои руки берутся за футляр, кладут на кровать, открывают другие две застежки, откидывают крышку.
Овечьи кишки, конский волос, полированные деревянные бока.
Я подцепляю скрипку одним пальцем под гриф, приподнимаю, вытаскиваю из футляра наполовину. Она ничего не весит. Когда поднимаю ее, издает слабый звук, словно вдалеке открывается дверь. Я смотрю на колки, потом провожу взглядом по струнам, по грифу и корпусу, вверх и вниз, вверх и вниз, и по блестящим изгибам, снова и снова, снова и снова, пока не начинает кружиться голова и я, дрожа, не закрываю лицо руками.
Гвидо подобен ночному ветру. Массони сам так говорил. Гвидо – буйство стихии, как пожар, как ураган, и никто не знает, куда он нанесет следующий удар. Гвидо не знает страха.
Так почему же я скорчился и застыл, словно пташка, зачарованная взглядом змеи? Скрипка меня не укусит. Чего ее бояться? Сейчас она нема; только когда скрипка играет, ее музыка…
Значит, музыки стоит бояться?
О да. О да!
Музыка – это то, что растет у тебя внутри, и давит, и грозит вырваться и заполнить всю комнату, весь мир. Но стоит выпустить хоть одну ноту – и бам! бам! – тяжелая рука Панзони, пастуха с Корфу, бьет по губам и загоняет музыку обратно в горло, или дает подзатыльник, и ты летишь носом в землю, и в рот тебе забивается песок, и искры боли пляшут перед глазами. Панзони умеет слышать музыку, когда она еще не родилась, когда лежит у тебя под солнечным сплетением, давит, словно переполненный желудок; не успеваешь пропеть и ноты – он уже тут как тут. Тебе шесть или семь, ты пасешь овец в каменистых холмах, наедине с камнем, ветром и овцами, глупыми четвероногими комками пушистой шерсти; ты садишься на камень, начинаешь петь то, что не осмеливался спеть у него в хижине – но и тут он бесшумно вырастает за спиной, отвешивает затрещину, и ты летишь, кувыркаясь, по склону вниз.
Со временем ты учишься. Учишься тому, что напевать себе под нос – верный способ получить взбучку, что стоит засвистеть – и тебя вышвырнут за дверь, в ночной холод, и оставят скулить под дверью до рассвета. Чувствуешь, как музыка растет внутри, но не решаешься пропеть и первый слог, ибо черные блестящие глаза Панзони устремлены на тебя: он все ведает, он ждет. Так ты постигаешь: музыка – страх, музыка – боль. И где-то глубоко внутри тебе ясно: когда вырастешь большим и сильным, музыка станет яростью и местью. И ждешь.
Ты понимаешь Панзони, зачем он так поступает. Панзони знает, что музыка внутри делает тебя
«Не оглядывайся, не оглядывайся!» Будь ты проклят, Массони, будь проклята, скрипка: зачем вы заставили меня оглянуться назад?!
Я отнимаю руки от лица и смотрю на скрипку. Она молчит и не двигается; гриф с завитком на конце не целится в меня, струны не срываются с колков и не тянутся, точно щупальца, готовые придушить. Я снова подцепляю ее одним пальцем, тяну к себе. Она послушно подается навстречу. Такая покорная… такая красивая…
Я поднимаюсь на ноги. Сколько я простоял здесь на коленях? Ноги онемели, колени ноют. Беру в руки скрипку. Она совсем невесомая. Рука на грифе чувствует себя как дома; гладкое дерево ложится в ладонь, словно моя собственная плоть. Я сжимаю гриф. С виду скрипка казалась хрупкой – но нет, она крепкая, надежная.
Когда я держу скрипку за гриф, ее корпус поворачивается ко мне. Пусть так. Я прижимаю ее к плечу, горлу, подбородку. Кто-то точно знал очертания моей шеи и левой стороны лица, едва я чуть наклоняю голову, чуть приподнимаю гриф – и мой подбородок и дерево становятся едины. Так я стою, держа скрипку, долго-долго, зачарованный, полный такого изумления, что в нем уже нет места для страха. Замечаю, что грудь моя вздымается, словно готовится издать ноту, которую услышит вся земля, что ноги расставлены, чтобы удержать равновесие, когда моя музыка покачнет мир. Это похоже на полет: мой вес уменьшается, а сила растет.
Я беру смычок: большой палец сюда, указательный и средний сюда, мизинец отставлен, напряжен и согнут так, точно на нем лежит вся тяжесть смычка. Локоть выше, плечо чуть ниже… вот так: если положить мне на плечо, локоть и запястье доску, а на нее поставить стакан с водой – не прольется ни капли.
