Я стою так долго, пока не начинают болеть спина и плечи. Мне приходит в голову, что эта боль – не от напряжения, всего лишь от усталости. Почему-то знать это безмерно радостно.
Я опускаю смычок, опускаю скрипку. Держу их в руках и смотрю на них. Они пока не издали ни звука – но это и не нужно. Открылась дверь и впустила музыку. Открылась дверь и выпустила страх. Мне не нужно играть на этом инструменте, чтобы проверить, не настигнет ли меня затрещина мертвеца. Если бы мне требовалась музыка, это означало бы, что я не уверен, что все еще его боюсь. Но я освободился от страха: я знаю, и это не нужно проверять.
Массони преподал мне урок, Массони вернул мне свободу. Теперь я благодарен Массони и хочу оказать ему услугу: раз предотвратить мои преступления и освободить меня от страха перед музыкой для него важнее всего на свете (ведь он в первую очередь детектив и лишь во вторую скрипач, верно?), я позволю ему отдать мне и эту скрипку. Спасибо тебе, Массони, спасибо за чудесное превращение, что совершил ты с Гвидо!
В вещах Массони я нахожу острый нож и моток проволоки. И через некоторое время – дольше, чем требуется мне обычно, но ведь сейчас я уже не тот, что прежде – открываю дверь.
Скрипку убираю в футляр, а футляр прячу под мешковатое старое пальто и ухожу от Массони и всего, что он принес в мою жизнь. На эту скрипку, на раструб для музыки, что кипит во мне, я с радостью обменяю все, чем был и что делал прежде.
И убью любого, кто попробует ее у меня отнять.
Та спора, «вареная резина», которую проглотил Гарлик, представляла собой жизнь – или подобие жизни. Она путешествовала в пространстве телесно, физически и, внедрившись в Гарлика, на том окончила свою задачу. Однако перенести сущность Медузы в каждого человека земные машины – даже построенные другими машинами – не могли. Только жизнь способна передавать жизнь. Чтобы сделать возможным присоединение человечества к Медузе, требовалось очень небольшое изменение, коррекция изотопов в определенных ионизированных элементах желез внутренней секреции Гарлика. Машины, неутомимо строящие друг друга, должны были восстановить (Медуза по-прежнему не сомневалась, что речь идет о «восстановлении») единство человечества, его коллективный разум, когда каждая «личность» имела бы свободный доступ к остальным, а они к ней; однако слияние с Медузой оставалось задачей Гарлика и произойти должно было в тот момент, когда его семя соединится с яйцеклеткой женщины.
Медленно сомкнувшись вокруг Гарлика и начав первую из своих тончайших манипуляций, машина уловила его сон – и остановилась на нем, и наделила глубиной, силой и детальностью, скудному воображению самого Гарлика прежде недоступными. Сделала этот сон реальнее реальности: от приближения к озеру (сила того предвкушения, что испытывал он сейчас, прежде убила бы его на месте!) и до момента наивысшего наслаждения, от которого потряслась земля, и небо над головой окрасилось цветами восторга. Более того: поскольку ощущения Гарлика во сне не ограничивались человеческими пределами, ему было дано пережить это снова и снова, снова и снова, без утомления, без пресыщения, все вместе и каждую подробность в отдельности, от трепета при первом взгляде на женскую одежду – черную, и алую, и краешек белоснежных кружев – до мощного, почти убийственного оргазма. Но и этого мало: переливчатым смехом звучало где-то вдали обещание, что каждая победа Гарлика принесет ему такое же, нет, еще большее удовольствие. Пусть наслаждается сном, если ему это по душе – но пусть и во сне помнит, что это лишь сон, символ, слабое предвестие грядущей реальности.
Так что, когда машины, готовые слить воедино рассеянный разум человечества, были готовы к своей миссии – Гарлик тоже проснулся и был готов.
Воин Мбала поймал своего вора примерно через час после того, как уснул, присев в чернильно-черных зарослях астрагала, окружающего ямсовую делянку. Копье его соскользнуло на землю между ног, а сам он погрузился в глубокий сон, навеянный усталостью и страхом – так что, быть может, на самом деле преступника остановила тень его отца, незримо охраняющая поле. Или, возможно, это был другой могучий дух, именуемый Справедливостью. Как бы там ни было, вор, уходя в непроглядной тьме, прошел так близко от спящего воина, что зацепился ногой за древко его копья. Вор полетел наземь, а древко ассегая со всей силы заехало Мбале по переносице.
