«Сколько сообщений о летающих тарелках! Прямо эпидемия какая-то!» – так думали наблюдатели в те несколько минут, что осталось им думать прежним, привычным образом.
Эти же последние минуты принесли немало тревог военным. Радары сообщали об объектах, движущихся с такой скоростью, что маршрут их можно было вычислить и предсказать безошибочно: чем выше скорость, тем точнее предсказание. Однако затем начали поступать новые сообщения, странные и тревожные: объекты появлялись, исчезали и с быстротой молнии снова появлялись совсем не там, где их ждали. Такие траектории на такой скорости были попросту невозможны; однако прежде, чем теоретики пересмотрели свое понятие «невозможного», сами они и все их сотрудники, коллеги, знакомые, соседи, родственники и домочадцы избавились от необходимости рассуждать и вычислять поодиночке. Произошло это в один миг: только что человечество говорило на разных языках и не слушало друг друга – и вдруг окончилось проклятие Вавилонской башни.
Пятилетний Генри спал, как обычно, на спине, лицом вверх, плотно сжав ноги, подсунув под ягодицы стиснутые кулачки. Ему снился беззвучный кошмар: со всех сторон окружали его улыбчивые папы. Иные из них носили маски других ребят в саду, или уличных собак, или продавцов в магазинах; но все это были папы, ласковые, улыбающиеся, как всегда перед тем, как заорать ему в лицо. А между ним и всеми этими папами стояла добрая богиня с мягкими руками, полными запретных леденцов и бутербродов с арахисовым маслом, тех, что сует она потихоньку маленьким мальчикам, когда за трусость их отправляют спать без ужина. Богиня была здесь, чтобы заботиться о нем и его защищать; но когда неизбежное случилось и все мальчишки, собаки, продавцы, отцы разом заорали и ринулись на него, она ничего не сделала. Просто стояла, виновато улыбаясь и протягивая леденцы, и как будто не замечала, что они все с ним творят. Кошмар этот был окрашен безнадежностью, абсолютной уверенностью в том, что то же самое ждет Генри и по пробуждении; ибо сон и мир были для него одним.
Каждый человек – частный случай общих закономерностей. Но ни один из нас не похож на другого: у каждого своя уникальная история, порожденная сочетанием личных свойств, влияющих на человека сил и того, как он воспринимает эти силы. Один видит в машине Бога, другой в Боге – всего лишь аргумент, а третий использует любые аргументы как орудия, то есть своего рода машины. При всей своей способности работать в согласии с другими, испытывать и вызывать сочувствие и сострадание, по сути человек остается одинок: никто из нас не знает
В ночь, когда миру настал конец, люди оставались частными случаями: думали свои мысли, жили своей жизнью, не сомневались, что сегодняшний день – прямое продолжение вчерашнего, а завтра все будет так же, как сегодня… и в этом наконец-то ошибались.
В тот самый миг, когда Пол Сандерс встал с кушетки, подхватил на руки Шарлотту Данси и сказал себе: «Ну, сейчас или никогда!»…
Когда юный Гвидо шагал по предрассветному Риму и в теле его пела музыка, а резное чудо под мышкой нетерпеливо ждало прикосновения его освобожденного таланта; и ни один любовник, или скупец, или фанатик на земле не любил так свою возлюбленную, деньги или Господа, как Гвидо любил свою скрипку…
Когда братья Мбала и Нуйю, обращенный неверующий и раскаявшийся вор, повернулись навстречу новому дню, навстречу заре веры и изобильного ямса…
Когда пятилетний Генри спал и беззвучно плакал во сне, окруженный улыбчивыми палачами, и нигде в целом свете не видел себе спасения…
Когда на прикроватной тумбочке Бумазеи Кармайкл зазвонил предрассветный будильник, и Бумазея принялась стягивать свою практичную хлопчатобумажную ночную рубашку, чтобы принять душ…
Когда Шерон Бревикс открыла глаза навстречу рассвету – второму своему дню в глуши, без крова и без пищи…
В тот же самый миг все эти люди, частные случаи родовой жизни человечества, каждый со своими уникальными чувствами, желаниями, воспоминаниями, слились в единое двух-с-половиной-миллиардноголовое существо, и каждый из них два с половиной миллиарда раз повторился в каждом из своих собратьев.
Он замер с девушкой на руках, готовый опустить ее на диван. Но в следующий миг – молча, даже без единого удивленного звука – Пол Сандерс поставил ее на пол и поддерживал твердой рукой, пока в голове у Шарлотты не прояснилось.
Не было сказано ни слова – к чему слова? За долю секунды оба претерпели сверхъестественный переворот. Не прочли мысли друг друга – нет, это слишком грубое и неточное выражение; скорее, мгновенно поняли и признали свое новое отношение и друг к другу, и к остальному миру. Ясно осознали и то, что происходит, и принятое решение, и необходимость действовать, не теряя ни секунды.
