Я видела его словно впервые. Исчезли доброта во взгляде, лукавые морщинки вокруг глаз и никогда не увядающая улыбка. Пропала легкая сутулость, свойственная тем, кто постоянно работает, склонившись над лабораторным столом, ушла мягкая плавность движений, обстоятельных и неторопливых, как неспешные церемонии стран Залива. Все, что составляло образ добродушного дядюшки-аптекаря, стерлось в один момент.
Человек, стоявший в нескольких десятках шагов от меня, казался совершеннейшим незнакомцем, зачем-то надевшим темный костюм и маску господина Якобба Кауфмана.
Он держался прямо и ровно, сбросив разом десяток килограмм и десяток лет. Медово-карие глаза, прежде светившиеся теплотой, пониманием, участием, потемнели, взгляд его обжигал холодом и равнодушием. От менталиста веяло опасной неудержимой силой, противостоять которой, казалось, было невозможно.
Он умел разжигать любовь. Умел притворяться добродушным, вызывать симпатию, уважение. Он мог расположить к себе любого – я сотни раз видела, как даже самые хмурые посетители аптеки расцветали радостными улыбками при виде хозяина лавки. И глядя на то, как добродушный круглолицый аптекарь протягивал леденец хнычущей девчонке, я никогда не смогла бы подумать о том, что этот человек на самом деле был способен на насилие или хладнокровное убийство.
Но все это время в каждом гнусном и болезненном воспоминании моего прошлого именно он стоял за моей спиной. Именно он несколько долгих, жутких лет лепил из меня послушную куклу. Брал, подчинял, подбирал лучшие способы воздействия, пока наконец не отдал в руки старшего лорда Себастьяни, чтобы я, согласно задуманному плану, смогла исполнить свое предназначение. Последнее предназначение. Но я выжила, и он продолжал играть моей жизнью снова и снова, пока приказ не привел меня сюда.
Сквозь охватившие меня отчаяние и отвращение я едва смогла выдавить одно слово:
– Зачем?
Тонкие губы человека передо мной сложились в жутковатую неестественную улыбку.
– Это было необходимо.
– О чем вы?
Он не ответил. Разумеется, ведь послушные игрушки не стоят слов.
Было больно.
Отчего-то внутри было очень-очень больно.
Разум упорно цеплялся за обрывки некогда счастливых воспоминаний, извращенных, искаженных до неузнаваемости. Они рассыпались серым безжизненным пеплом. Лживые, ненастоящие. Нужные лишь затем, чтобы привязать меня еще крепче, сделать еще податливее для опасного воздействия.
Совместная работа в лаборатории аптеки под чутким руководством господина Кауфмана. Он никогда не скупился на похвалу, а я радовалась каждому доброму слову наставника как девчонка. Ловила на себе одобрительный взгляд и чувствовала, как в груди теплеет от счастья.
Ложь.
Если бы только я могла вспомнить себя той приютской девочкой, я знала бы, к чему приводят такие вот восхищенные взгляды…
Вечерние чаепития в кругу дружной семьи аптекаря. Смех, разговоры, ароматный пар, поднимающийся от глиняных чашечек-чинаев. Степенная госпожа Кауфман – госпожа Маринни, Маринни-Маринн… «Маринн аль-Таир», вдруг всплыло в голове болезненной вспышкой осознание чудовищного обмана, на который попался Майло, безуспешно искавший лекарство для сына.
Ложь, ложь, ложь.
Счастливая семья, крепкий брак, жизнь в Аллегранце, забота о жителях города, любимая работа.
Все ложь.
«Фаринта», – тонкий мысленный голос Даррена ворвался в голову, выдернув меня из черного омута воспоминаний.
Я с трудом разлепила непослушные губы.
– Даррен…
Менталист усмехнулся.
– Я нашел его именно там, где ты и сказала. С законником пришлось повозиться, но, как ты знаешь, любые двери можно открыть, а любую защиту – взломать. Таланты моей драгоценной Чечилии вызывают восхищение.
Внутри все похолодело. Господин Маркони… жив ли он? И Чечилия…
– Что вы сделали? Что…
Он пожал плечами.
– Как и всегда – нашел его слабость. Ты же знаешь, непогрешимый и неподкупный дознаватель не может отказать ребенку, попавшему в беду. Благодарю, моя драгоценная, ты прекрасно разбираешься в людях.
– Я?
Внимательный, чуть насмешливый взгляд господина Кауфмана встретился с моим.
Понимание ударило под дых, выбив из легких весь воздух. Сон перед свадьбой Лоиссы, так не похожий на сон. Грязные ботинки и плащ, найденные потом в глубине шкафа. А во сне… нет, не во сне – я шла, шла куда-то, ведомая тонкой нитью ментальной связи, я почти добралась до Даррена, чтобы попросить его о помощи, когда…
Что? Был ли это ветер, остановивший меня, или чужое прикосновение? Неужели я привела менталиста в убежище господина Маркони и Даррена?
Нет, нет, нет!
Сердце разрывалось на части. Я заставила себя поднять взгляд и посмотреть на Даррена, мысленно прося у него прощения и бесконечно, бесконечно сожалея о том, что своими руками отдала мальчика в руки менталиста. Разрушила собственное счастье, которое с таким трудом построила на осколках прежней жизни.
Неудивительно, что лорд Сантанильо не хотел доверять нам с Майло ни одного важного факта расследования. Сначала документы, а теперь еще и Даррен…
Майло меня не простит.
Я сама никогда не прощу себя за это.
