Машина переехала по мосту через Шпрее и оказалась возле Восточного вокзала. Андрею вспомнился сорок пятый: как провожал его после госпиталя Вернер Бауэр, как шли они по разбитой Франкфуртераллее, где среди развалин копошились вдовы и сироты погибших солдат вермахта. Линда тогда была еще маленькой девочкой. Невеселое у нее было детство…
Проехали мимо покалеченной Красной ратуши — там шел упорный кровопролитный бой в последние дни войны. Выехали на бывшую Дворцовую площадь с остатками дворца Гогенцоллернов.
— Про эту площадь и про Люстгартен нам, московским мальчишкам, рассказывала ваша бабушка.
— И мне тоже рассказывала, когда вернулась: здесь красные матросы из Киля подарили ей браунинг.
Андрей невольно сбавил скорость: «Сейчас она заговорит про Карла и Розу! Про то, как Либкнехт с балкона кайзеровского дворца провозгласил Германию советской республикой!..»
— Я слышала, что есть интересный проект, — оживленно продолжала девушка, не замечая его волнения. — На этой площади хотят построить большое красивое здание Государственного совета — высшего органа нашей народной власти. В фасад здания будет вмонтирована позолоченная балконная решетка дворца Гогенцоллернов: ее нашли в развалинах. С того балкона в дни ноябрьской революции Карл Либкнехт произнес пророческие слова. Теперь пророчество сбывается: социалистическую Германию мы построим. Она будет!
По дороге к Ораниенбургу за машиной Бугрова гналась черно-белая туча. Она настигла его, когда он подъехал к воротам бывшего концлагеря.
Остановив машину, Андрей выскочил и под первыми крупными каплями дождя побежал к дому Стани. Сосны за лагерной стеной гнулись и стонали. Оттуда ударил порыв ветра, принеся с собой песок и мелкие камешки. «Эти каменные крупинки пропитаны кровью…» — подумалось Андрею.
Он позвонил и через стеклянное окошечко в двери увидел маленькую Лизе-Лотту, старшую дочку Стани. Девочка испуганно всматривалась в незнакомца, тускло освещенного лампочкой из коридора.
— Мамы и папы нет дома! — прокричала она дрожащим голоском.
— Впусти меня, Лотхен! Видишь, какой сильный дождь? Я русский дядя. Помнишь, был недавно у твоего папы?
— А-а! — девочка узнала Бугрова и торопливо открыла дверь. — Проходите! Проходите скорей, дядя Бургхоф. (Девчурка переделала его фамилию на немецкий лад.)
— Где же папа с мамой? — спросил Бугров, прикрыв за собой дверь и вытирая ноги о ветошку.
— Они уехали в больницу за маленьким братиком. Папа сказал: «Alle gute Sachen sind drei»[80].
— А давно они уехали?
— Утром. Скоро привезут, наверное. Кроватка для братика уже готова. Хотите посмотреть?
— Очень хочу. Только сниму плащ. Он намок от дождя.
— Я вас угощу чаем, дядя Бургхоф. Папа говорил, что русские очень любят пить чай.
— Верно, Лотхен, очень любим!
— А еще он говорит: русские очень смелые люди. Они даже черта не боятся.
— И это верно. Не боимся мы его, хвостатого, нисколько.
Они вошли в детскую комнату. Возле железной кроватки, на которой спала младшая сестричка, стояла маленькая деревянная колыбелька, выструганная, очевидно, самим Стани.
— Хорошенькая, правда?
— Очень хорошенькая! И одеяльце, и подушечка — все замечательное. А почему лежит твоя сестренка? Она не заболела?
— Нет, что вы! Она просто еще маленькая. Ей надо после обеда спать.
— А ты не спишь после обеда?
— Сплю. Но сегодня я хозяйка. А когда через два года в школу пойду, то совсем спать не буду после обеда. Пойдемте, я покажу вам, как я научилась считать.
Лотхен взяла Бугрова за руку и повела в комнату отца. Стол в углу был завален письмами. Некоторые Стани еще не успел вскрыть.
— Вот видите, сколько? Целых сто! Теперь смотрите, как я буду их считать. Раз, два, три, четыре…
Лотхен перебирала тонкими пальчиками конверты с марками и штемпелями разных стран. Бугров взял несколько разрезанных конвертов, начал читать письма и не заметил, как девочка ушла на кухню готовить чай.
Раздался долгий звонок. Обрадованная Лотхен помчалась со всех ног по коридору к дверям:
— Папа! Папочка! А у нас русский дядя Бургхоф!
Стани, мокрый и счастливый, шел по коридору навстречу гостю.
— Андрей! Вот кстати! Поздравь меня: я трижды отец! Еще девочка родилась — на три кило с гаком!
— Поздравляю, Стани. Ты молодчага!
— Ну, а уж сына — в следующий раз.
Повернувшись в сторону бывшего концлагеря, он весело погрозил кому-то крепким мокрым кулаком:
— Я вам, сволочам, еще докажу!
Выпили за мать и за новорожденную, закусили и сразу перешли к делу, ради которого Андрей приехал.
За полтора месяца Стани получил несколько писем, так или иначе касающихся судьбы Бруно Райнера. Писали коммунисты из разных стран, но самыми ценными оказались три письма: от западного немца, француза и чеха.
— Я пронумеровал конверты, — сказал Стани. — Так лучше понять, что к чему. Все письма написаны по-немецки. Читай, а я пойду посмотрю, как там моя младшенькая… Хм! Уже не младшенькая, а средненькая!
