Знакомые ребята на стройке от души поздравляли Бугрова. По этому поводу была организована небольшая вечеринка с тостами. А через три дня пришло официальное письмо из редакции «Комсомольской правды», в котором Бугрову предлагалось стать собкором на весь период строительства. Предложение заставило призадуматься: может, и в самом деле остаться здесь, на стройке? Уйти с головой в эту кипучую жизнь?
И все-таки он решил воздержаться. Сперва надо ликвидировать пробелы в своем образовании. Как можно браться за просвещение и убеждение других людей, когда сам многого не знаешь и не разумеешь?
К тому же — Анечка. Она уже в Москве, прислала ему письмо, поздравила с успехом в «Комсомолке» и призналась, что очень соскучилась. После такого письма Андрей начал подгонять дни, оставшиеся до отъезда, и при первой возможности отправился в Москву.
Их встреча в ЦПКО была настоящим праздником. Они вертелись в «чертовом колесе», катались на лодке, танцевали, а потом долго сидели за столиком в кафе-мороженом. Расставаясь у дома Анечки, договорились, что в следующий раз пойдут в шашлычную и прокатятся на речном трамвайчике по Москве-реке.
Но этим планам ее суждено было сбыться: в институт пришло решение горкома комсомола о создании комсомольской бригады по оказанию помощи колхозникам при уборке картошки. Бригадиром назначили Бугрова. Это его не обрадовало. Почему не пошлют кого-нибудь другого? Одному три партийных нагрузки, а другому ни одной?
— А ты гордись! — наставительно сказал Опанас Танцюра, ставший заместителем секретаря парткома. — Туда мы не пошлем замухрышку какого-нибудь. — Он подтянул здоровой рукой клеши, сползающие с тощего живота. — И еще, Бугров, учти, каких людей мы тебе в бригаду даем.
Андрей взял бумагу, пробежал напечатанный на машинке список и увидел песенное слово — Калинкина.
Это меняло дело. Тут не только на картошку в Подмосковье, а хоть на тигров в Бенгалию!
— То-то же! — лукаво хмыкнул Опанас. — Хороший партруководитель всегда учитывает интересы трудящихся.
И он, как всегда делал на собраниях, заключая речь, пристукнул по столу своим тяжелым протезом. Словно печать приложил.
Председатель колхоза «Красный луч» Агафон Лукич Тесемкин встретил столичных помощников без ликования. Под жилье отвел клуб, в котором с начала войны не ступала нога человека. Здоровенный лабазный замок на дверях прикипел к пробою ржавчиной, и его выворачивали ломом. Пол, прогнивший из-за худой крыши, затрещал и захрупал, едва студенты вошли в «клуб». Пришлось Тесемкину расселять прибывших по избам.
На следующее утро Бугров и студенты искали председателя часа два. Прежде него появился участковый милиционер Федя Крынкин — человек разговорчивый и прямодушный. Он объяснил Бугрову, как бывшему фронтовому корешу, что Тесемкин и его братия нисколь не заинтересованы в помощи москвичей. Если картошка останется в поле неубранной — не беда. Тогда «Красный луч» может сдать государству «по возможности»: объявит, что каждый, кто примет участие в уборке, девять мешков несет в колхозный бурт, а десятый берет себе. Картошку выкапывают ходко, но никто не может проверить, точно ли соблюдается условие.
Наконец показался председатель. Завидев Федю, он захихикал:
— Что? Все уже обсказал?
— Не все, — ответил Федя, удаляясь. — Ужо еще расскажу.
— А вы не верьте ему, — продолжал Тесемкин. — Он у нас контуженый.
— Чему не верить? — спросил Бугров. — Может быть, он про вас очень хорошие слова говорил.
— Ну, навряд! — усомнился председатель. — Мы его знаем!
Оказалось, что и Агафон Тесемкин бывший фронтовик. Был минером, оторвало четыре пальца на левой руке.
Махнув беспалой, как оладья, ладонью в сторону длинных размытых грядок, председатель усмешливо изрек:
— Вот она, ваша плантация. Хотите — за месяц управляйтесь, хотите — за два. Мне все едино. Картошку ешьте по потребности, как при коммунизме. А хлеба нету: можете на станции покупать. На свои. Вроде все?
— Нет, не все. Чем копать? На чем возить? Куда?
Агафон показал место на меже, где ссыпают картошку. Дал десяток тупых вил, насаженных на занозистые черенки. Выбросил из кустов раскисшие корзины.
Пошли на конюшню. В загаженных, прогнивших стойлах дремали четыре тощих лошаденки. Столичной бригаде выделили древнего одноглазого мерина по кличке Нарцисс. С ним вместе был прикомандирован временно колхозный пахарь Пимен Судариков — тоже инвалид войны. Но Пимен продержался в бригаде всего полтора дня: затосковал, закручинился, умылся в поле из лужицы и подался на станцию «поправляться». Больше его студенты не видели.
Неискушенные москвичи недоумевали: зачем понадобилось Пимену уходить куда-то на сторону, если пьянка в его собственной деревне идет с широким размахом? Пьет напропалую сам председатель Агафон Тесемкин, не просыхают неделями его бригадиры. Следом за ними начинают втягиваться в пьянку и молодые, из тех, кто еще не успел сорваться в город. «Зелье», сиречь самогон, варили в каждой третьей избе.
