Но бесконечных дорог не бывает. Кончился лес. Показалась маленькая станция, подсвеченная тремя тусклыми желтыми фонарями. С нарастающим грохотом пронеслась электричка из Москвы.
До встречной осталось минут пятнадцать. Андрей привязал Нарцисса к телеграфному столбу, взял Анечкин чемодан. Они поднялись на дощатый перрон, купили билет и сели на скамейку, прижавшись друг к другу. Кругом ни души. Только дряхлый Нарцисс вздыхает да блещет над головой своими звездами вечная Вселенная А у них всего несколько минут…
Андрей ласково утешал Анечку:
— Все будет хорошо. Поправится отец, он старик крепкий. А я скоро вернусь в Москву — работа к концу.
Из темноты ударил ослепляющий луч. С грохотом подлетела электричка к перрону. Вагон, остановившийся против скамейки, был почти пуст. Андрей быстро внес чемодан, поставил его меж скамеек и вышел. Анечка из окна помахала рукой. Вагон дернулся. Набирая скорость, электричка отошла от перрона и скрылась в темной глуби лесов.
Картошку с поля убрали досрочно. В тот же день студенты уехали в Москву. Но бригадиру нужно было остаться, чтобы получить от председателя колхоза справки о выполнении задания. И тут Тесемкин взял реванш за то, что Бугров в их деревенских делах встал на сторону Феди-милиционера: исчез куда-то на целые сутки. Без справки колхоза «Красный луч», заверенной в райисполкоме, бригадир не мог вернуться в Москву.
По этой причине Андрей попал домой только на другой день к вечеру. В общежитии тихое безлюдье: видно, затянулось какое-то институтское мероприятие. Долго раздумывать не стал — завернул чистое бельишко в газетку и побежал в соседние Строченовские бани.
Попариться в баньке Андрей любил с детства. Вкус к этому привил ему отец, большой знаток русского банного радения. Он не раз втолковывал сыну, что чем глубже человек прозяб, дольше насиделся в сырости и притомился от мускульной работы, тем большее наслаждение ожидает его в парной.
Эту немудрящую, но верную в своей сути формулу вспомнил Андрей, намаявшийся на картофельной страде. Полчаса хлестал себя березовым веничком, потом еще полчаса сидел в душистом ласковом пару, словно малиновый бог в облаках.
Поутру встал как новенький. Пошвырял в свое удовольствие двухпудовую гирю, облился холодной водой, оделся и побежал в институт. И жизнь хор-р-роша, и жить хор-р-рошо!
Но только до Крымского моста.
Там Андрей увидел, как от Метростроевской подкатил черный ЗИМ. Из него выскочил красавец Гошка, ловко распахнул дверцу и галантно подал руку… Анечке!
Андрей не поверил глазам. Но ее стройную фигурку он не мог спутать ни с кем. Кроме того: «Малиновый беретик — лисичкин воротник»! Она!
Что же делать? Сбежать с моста и, грозно встретив обоих около институтских дверей, потребовать прямого ответа? Остановиться на мосту и подождать, пока они войдут в институт? Сделать вид, что ничего не заметил?
Резко повернулся, пошел обратно. «Наверное, — старался утешить себя, — Анечка села к нему в машину, потому что накрапывает дождь. Ехал Гошка мимо, увидел знакомую девушку ну и приказал шоферу остановиться. Подвез человека, только и всего. Не нужно паниковать, Бугров».
Он снова повернул к институту. Дошел до конца моста, сбежал с лестницы. До звонка оставалось минуты две, нужно было успеть раздеться и подняться на третий этаж.
У вешалки ждала Анечка. «Заметила, наверное, мои нелепые маневры на Крымском мосту. Фу, черт! Как глупо и некрасиво получилось!»
— Здравствуй, Андрюша! — Подлетела к нему птичкой, дотронулась нежным пальчиком до пуговки на рубашке. — Ты когда приехал? Вчера?
— Вчера.
— У тебя все хорошо?
— Порядок. Пойдем скорее. Сейчас будет звонок.
— Тебе на какой этаж? — На третий!
— Мне тоже на третий!
Анечка прыгала по ступенькам, размахивала клеенчатым портфелем, щебетала про дождь, про автобусы, которые ужасно плохо ходят, про то, что она уже два раза опоздала на лекции из-за отца.
— Да! — осенило Андрея. — Как отец-то?
— Ему уже лучше. Он в хорошей больнице.
— Ну, я рад. Очень рад за тебя. Беги скорей!
— На переменке встретимся? Здесь же, ладно?
— Хорошо!
И они разбежались в разные стороны. На переменке Анечка сообщила, что устроить отца в больницу помог Георгий.
— Какой Георгий? — не сразу сообразил Андрей.
— Поздняков. Ну, Гошка, как ты его зовешь. Он узнал, что папа тяжело болен, и сам предложил помочь.
— Откуда он узнал? От кого?
— Не знаю. Не сердись. Разве я могла отказаться? Папе было так плохо! Он мог умереть. А там очень хорошая больница. Ему дали заграничное лекарство — теперь он поправляется. Но ты не думай, пожалуйста… Георгий просто хороший товарищ… Душевный.
— Да? Н-не замечал. Впрочем, тебе видней.
— Ты напрасно так, — надула губки Анечка. — Как ты можешь на меня сердиться? После того, что было…
Она смотрела на него такими нежными глазами, что Андрею стало стыдно за свою подозрительность.
