Чем ближе продвигается поезд к центру Берлина, тем больше ровных площадок, очищенных от обломков. Здесь остатки стен разобраны до основания, а кирпичи и половинки кирпичей аккуратно сложены штабелями — из них будут построены новые дома.
А это, конечно, она — Сталиналлее! Единственный в Берлине прямой и светлый проспект, возникающий на месте бывшей разрушенной Франкфуртераллее. Первая новая улица во всей республике!
Она протянулась уже примерно на километр, а шириной, вероятно, не уступает улице Горького в Москве. И светло-серые высокие дома похожи на те, что стоят сейчас на Можайском шоссе: те же архитектурные проекты домов, тот же облицовочный камень. Строительные машины, работающие на этой улице Берлина, тоже московские. Победившая Москва помогает побежденному Берлину, хотя в самой советской столице жилищное строительство пока не развернулось в полную силу: не хватает людей и средств.
«Да, Москва помогает Берлину, — подумалось Бугрову. — А что ожидало Москву, если бы фашистам удалось ворваться в нее в сорок первом? Гитлер собирался истребить всех жителей, а город уничтожить».
Подготавливаясь к работе в ГДР, Андрей ознакомился с довольно любопытным документом, фигурировавшим на Нюрнбергском процессе: выступлением Гитлера на совещании в штабе группы армий «Центр». Разъясняя генералам суть своей «восточной политики», фюрер сделал такое распоряжение относительно Москвы:
«Город должен быть окружен так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребенок — не мог его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и ее окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой. Там, где сейчас Москва, должно возникнуть огромное озеро, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа…»[37]
Сталиналлее представляется Андрею позвоночником нового Берлина. Пройдет время, и от позвоночника начнут расти ребра — другие улицы. Зазеленеют опять парки и бульвары. Возникнет большой красивый город, наверняка лучше прежнего. Но сколько понадобится для этого десятилетий?
Военные раны тяжелы, но излечимы, они постепенно затягиваются. Но есть другая рана — послевоенная. «Зональная граница» проходит зигзагом через весь Берлин с севера на юг, раскалывая город надвое.
На Потсдамской конференции бывший рейх разделили на четыре оккупационные зоны и Берлин разделили так же. Разделили временно, только на срок, необходимый для завершения денацификации и демократизации. Но довольно скоро корыстные расчеты западных держав возобладали над понятием долга и чести. Они грубо нарушили важнейшие статьи Потсдамского соглашения — раскололи Германию и расчленили Берлин так, что стало невозможным воссоединение. Во всяком случае, в скором времени.
В этой, восточной половине бывшей Германии все делается по букве и духу Потсдама: преданы суду фашистские и военные преступники, у них отобраны банки и концерны, земельные угодья и заводы. Все это перешло в собственность трудового народа. Два года назад правительство ГДР приняло первый пятилетний план по восстановлению и развитию страны. Здесь появляется на свет новая Германия, страна уходит все дальше от Германии фашистской, империалистической, ненавистной большинству европейцев.
А в той, западной половине грубо нарушается Потсдамское соглашение: многие тысячи уцелевших фашистов, среди них подчас довольно крупные заправилы НСДАП[38], сняли свои униформы, облачились в пиджаки и как ни в чем не бывало принялись за иные «гешефты». Оживились крупные промышленники, помогавшие Гитлеру захватить власть и предоставившие ему миллионы на подавление народа и подготовку войны. Опять, как прежде, все продается и покупается: труд, творчество, тело, мысли, совесть…
Бугров вышел на одной из центральных станций S-бана и стал пробираться по разрушенным улицам поближе к Унтер-ден-Линден. Хоть город и нещадно измолочен войной, но все же Унтер-ден-Линден остался его главным парадным проспектом. В конце улицы, побитые осколками, стоят Бранденбургские ворота. А сразу за ними, чуть правее, — фашистский рейхстаг.
В сорок пятом Бугров пробирался к нему не с этой, а с обратной, западной стороны, от Ландверканала, так что Унтер-ден-Линден видеть не мог. Знаменитые липы, давшие название проспекту, были к тому времени вырублены по приказу Гитлера, чтобы затруднить бомбежку центральной части города. Там находилось «подземное логово» фюрера, а он, как все диктаторы, в душе был трус и болезненно дорожил своей жизнью.
