Бугрову привиделось вдруг, как откуда-то из боковых переулков — под углом к пестрому потоку автомашин — поперли серые от пыли «тридцатьчетверки». Они скрежетали гусеницами на поворотах и поводили стальными хоботами, выискивая цель. А на тротуарах, по которым продолжали идти сегодняшние деловые берлинцы с портфелями и сумками, появились вдруг давно убитые солдаты вермахта в грязных голубоватых кителях. Они лежат скрюченные, в лужицах крови, с восковыми неподвижными лицами…
Бугров сердито встряхнул головой — призраки улетучились, он с облегчением вздохнул.
Унтер-ден-Линден кончается. За каналом влево видны полуразрушенные каркасы дворцовых зданий — это знаменитые музеи Берлина. Перед штурмом «Музейный остров» был обозначен на картах как существующий, а на самом деле он уже тогда был искалечен — поработали англо-американские летчики.
Перешел по бывшему Дворцовому мосту через рукав Шпрее. Справа, на месте дворца Гогенцоллернов, виднелась бесформенная груда с остатками стен, а левее и дальше высился покалеченный берлинский собор, похожий колоннами и ступенями на рейхстаг.
Между собором и дворцом находился прежде Люстгартен, столько раз фигурировавший в рассказах Мышки-Катеринушки. Там выступали с речами известные всей Германии революционеры. В 1918 году перед огромной толпой Карл Либкнехт произнес свою знаменитую речь, которая оказалась пророческой — о том, что в Германии, как и в России, будет установлена Советская власть.
Внезапным порывом на Андрея набросился влажный упругий ветер. Он примчался с севера, с моря, где Киль и Гамбург, и откуда пришли сюда, на Дворцовую площадь, «красные матросы». Ветер хотел напомнить Андрею далекий школьный день с тополиным пухом и цокотом подков по булыжной мостовой, когда им, таганским пацанам, Мышка-Катеринушка показала вороненый браунинг как вещественное доказательство ноябрьской революции в Германии. Как символ продолжения Всемирной революции, начатой Октябрем.
— Я помню, — сказал Бугров соленому ветру. — Это со мной до конца жизни…
Прибывшему в Берлин корреспонденту полагалось представиться и аккредитоваться. В диппредставительстве Бугров вместе со своим предшественником побывали в тот же день, а в Советскую Контрольную Комиссию ему предложили явиться назавтра: начальник Политуправления генерал Калашников чрезвычайно занят, его помощник назначил время и просил не опаздывать.
Опоздать мудрено: красивый трехэтажный особняк СКК стоит в нескольких минутах ходьбы от корпункта. Высокие медноствольные сосны, железная ограда, строгие часовые у ворот, дежурный КПП возле шлагбаума, перегородившего улицу…
Председатель СКК — Василий Иванович Чуйков. Он командовал под Сталинградом прославленной 8-й гвардейской армией и вместе с нею пришел в Берлин. Здесь он сыграл заметную роль не только в последних боях за рейхсканцелярию, но и момент капитуляции рейха. Фронтовиков Василий Иванович уважает, но журналистов, говорят, недолюбливает: с тех пор будто бы, как некий незадачливый «борзописец» исказил в своих репортажах картину великой битвы на Волге.
Сейчас Чуйкова нет, уехал в Москву. Но все равно Бугрову немного боязно. Вестибюль обставлен строго и торжественно. Широкая лестница, ведущая на второй этаж, покрыта пурпурной дорожкой. Сам визитер облачен в новый, не надеванный еще, темный костюм, сшитый на подъемные у хорошего портного, и белую нейлоновую рубашку. В этом наряде Андрей чувствует себя непривычно и неуверенно, галстук душит, остроносые модные полуботинки жмут. В офицерской гимнастерке и сапогах он бы чувствовал себя здесь, в СКК, совсем по-другому.
Поправил еще раз галстук перед зеркалом, одернул пиджак, стал подниматься по пурпурной лестнице между бронзовых бра. И вдруг! Что это?! Сверху навстречу ему бежит… Гошка Поздняков!
Разумеется, Андрей знал, что Гошка работает в аппарате СКК, и вовсе не исключал встречи с ним. Но не в первый же день! Не в самую же торжественную и ответственную минуту!
Гошке помогла инерция. Он проскочил мимо Андрея как ни в чем не бывало, словно мимо неодушевленного предмета. Андрею было труднее: он шел вверх, инерция была против него. Он замер в неловкой позе. Потом уж блеснула идиотская идея: вдарить бы правой снизу в челюсть!
Что произошло бы потом! Завертелся бы Поздняков по пурпуровым ступенькам, а едва аккредитованного корреспондента тут же отправили бы обратно в Москву…
Отдышался немного, вошел в приемную.
Помощник Калашникова, молодой капитан, писал какую-то спешную бумагу. На вошедшего он почти не обратил внимания. У генерала в кабинете — очень кстати — задержался один из советников. Так что времени у Андрея оказалось достаточно, чтобы прийти в себя. Но мысли и чувства были прикованы к Гошке, ко всему, что связано с ним.
