— Ты что, капитан, обалдел напоследок?
— А что? Надо ж проход пехоте пробить.
— Тактический смысл есть. А что будет потом, когда война кончится? Сто лет будут говорить, что мы, русские, варвары. Не пощадили знаменитое архитектурное сооружение.
— Да и пес с ними! — ответил капитан. — Сколько они у нас взорвали? И без всякой военной необходимости.
О всех преступлениях гитлеровцев капитан в то время не знал, но ему приходилось читать в газетах, что взорваны киевские и новгородские древности, превращен в руины Петродворец со всеми его фонтанами, разрушены десятки других дворцов и русских храмов. В Святогорском монастыре была заминирована могила Пушкина, а в Ясной Поляне, в усадьбе Льва Толстого «чистопородные культуртрегеры» устроили конюшню.
Да, капитан не повернул тогда ручку ротора, не взорвал Бранденбургские ворота. А сделай он это, не было бы их теперь…
Рейхстаг огорожен высоким забором. Бугров усмехнулся: «И сегодня к тебе, проклятому, не так просто подобраться!» Пошел вдоль забора, надеясь найти если не проход, то пролом?
Наконец-то дырка в заборе! Тропинка через бурьян, а за ним виден он — сундук Кащея. И похож и не похож на тот, оставшийся в памяти. Сволокли разбитый обгорелый каркас купола, посеченные осколками статуи германских завоевателей тоже убрали. Заложенные кирпичом окна размуровали и вставили в рамы стекла. Тускло желтеют новые высоченные двери вместо черневших пробоин, сделанных прямой наводкой из пушек.
Там, где перед рейхстагом было все вздыблено, перекопано, замотано колючей проволокой, теперь ровная большая площадь, замощенная брусчаткой. Людей на ней не видно. Ничто не мешает пройти по тому «азимуту», по которому он бежал впереди своей роты к ступеням рейхстага.
Определить точно невозможно, однако каким-то шестым чувством он угадывает ее — ту невидимую роковую линию. Медленно идет по ней к месту, где упал, где лопнуло над ним небо…
Остановился, прислушался: вот-вот очнется мертвый рейхстаг, грохнет из всех своих стволов. Захлещет опять железный градобой…
Подошел к широким ступеням, к громадным колоннам. Здесь он упал.
На сером камне нет никакого следа. Нет даже чуть заметных очертаний от высохшей кровавой лужицы. Смыли солдатскую кровь осенние дожди, замели зимние ветры…
И на каменных колоннах нет солдатских росписей. Тех великих и наивных «автографов» советских солдат, начертанных в счастливом хмелю победы — углем и мелом, мазутом и дегтем, трофейной краской и собственной кровью из ран!
Обессиленный, побрел Бугров прочь от рейхстага. Тяжело на душе. Больно…
А стоит ли так убиваться, солдат? Ты ведь слышал еще в Москве, что нет тех надписей на колоннах рейхстага. Их поспешили стереть, едва появилась возможность. И не уцелевшие немецкие фашисты, а бывшие «союзники» тщательно соскоблили все скребками, зацементировали, замазали серой краской.
Неужели они полагают, что так просто исказить историю? Взять лишь да соскоблить великие скрижали, замазать их серой краской? Чудаки! Жива память европейских народов, и они никогда не забудут освободителей.
Вот он — мемориал! Достойный памятник всем, кто погиб в Берлине в последние дни и часы войны. Его построили советские архитекторы и скульпторы из самых прочных материалов — гранита, мрамора, нержавеющей стали и бронзы. По обеим сторонам величественного монумента замерли «тридцатьчетверки» — те самые, что первыми ворвались в Берлин. А над гранитными блоками и ступенями, выше бронзовых светильников и слов признания, написанных золотыми буквами, возвышается фигура советского воина-пехотинца. Он в стальной каске и защитной плащ-палатке, в бессменных кирзачах и с винтовкой за плечами — он, как те семнадцать солдат Бугрова, что лежат здесь, под гранитными плитами.
На обратном пути Бугров заметил многое из того, что проглядел, когда спешил к Бранденбургским воротам.
Мимо молодых посадок по обеим сторонам движутся автомобили, в основном советские — новые грузовики ЗИС и ГАЗ, серые «Победы», отслужившие свое военные машины. Они переданы ГДР безвозмездно или за пустяковую цену.
В автопотоке попадаются и машины сгинувшего рейха — изношенные «бмв», «пух», «порше», а иногда и трехколесные грузовички с мотором, работающим на деревянных чурках. Они появились, когда с бензином в рейхе стало совсем «кпар»[39].
Однако в тысячу раз интереснее машин люди, шагающие навстречу Бугрову. Он пристально вглядывается в каждое мужское лицо, пытаясь определить самое главное: кто из них в не столь отдаленном прошлом считал Бугрова смертельным врагом, а кто ждал его, как освободителя.
Определить это в течение нескольких секунд очень трудно. По улицам идут обычные, обремененные заботами, дорожащие временем горожане. Ни в ком не обнаруживается даже малейшего намека на то, что этот человек мог вопить до посинения «Хайль Гитлер!». А ведь есть, наверно, такие. Не все бывшие фашисты перебежали в западные оккупационные зоны. Иные остались здесь, в новом государстве.
