Рядом с этими мертвыми домами стоят дома-половинки, четвертинки, кое-как слепленные одиночные квартиры и комнаты. В этих остатках домов живут люди: из форточек торчат жестяные трубы печек, их топят деревянными обломками Берлина, окна местами забиты фанерой и картоном, а то и заткнуты тряпками.
В переулке несколько разновозрастных немок строят себе жилье — одноэтажное, примитивное, неказистое. Одни выбирают из развалин целые кирпичи, другие подносят их, третьи укладывают в стену и скрепляют цементом. Работают неторопливо, но старательно: по-немецки.
Андрей уже слышал, что эти женщины дали сами себе горькое прозвище — «трюммерфрау» или «кламоттенфрау»[40]. По всему Берлину их насчитывается около миллиона. Большинство из них вдовы.
Но они не похожи на прежних немецких вдов — унылых, в черной одежде, с бледными, исхудалыми, заплаканными лицами. Они не тянутся к церкви, ведя за руку своих голодных сирот, а энергично орудуют совковыми лопатами, ломами, кирками, упорно растаскивают обломки, строят временные жилища.
Простенькими платочками на головах, пропыленными телогрейками и комбинезонами они похожи на русских женщин — тоже вдовствующих, тоже работающих сейчас в разрушенных городах, на железных дорогах, на полях. Бугров их видел, он помнит их лица. Всегда будет помнить.
А вот растет большой жилой дом. Он строится быстро и, наверное, как полагается — по проекту архитектора. На лесах видны не только женщины, но и мужчины — возможно, возвращенцы из плена.
Раздался предостерегающий оклик. Человек в спецовке и в заляпанной известкой шляпе показывал энергичными жестами, чтобы прохожий остановился: из ворот выезжал задом трехтонный советский грузовик. Бугров успел заметить, что немец волочит негнущуюся в колене левую ногу. На вид калеке за тридцать. Стало быть, один из «старых знакомых».
— Простите, что здесь строится? — спросил Андрей, помогая хромцу прикрыть ворота.
— Обычный жилой дом, — ответил тот. — Впрочем, не вполне обычный. Внизу будет продуктовый магазин.
— Оживляется торговлишка помаленьку?
— Н-не очень…
— А какая у вас профессия?
— Помощник прораба Фриц Курц, — он прикоснулся рукой к полям своей окропленной известкой шляпы. На кисти правой руки не хватало двух пальцев.
«Ишь ты! — подумал Бугров. — Изрядно потрепали. Интересно бы с тобой побалакать».
— А я советский журналист. Хочу написать в свою газету про то, как вы строите новый Берлин.
— П-приятная н-неожиданность! — не сразу выговорил немец. — Могу я пригласить вас ненадолго в мою конторку? Если у вас есть время, разумеется. У меня как раз начинается обеденный перерыв.
— Охотно!
Они пошли по дощатому пружинистому настилу и поднялись на первый этаж будущего дома. Посреди кирпичной коробки стоял раскладной стол из прессованных стружек и два стула с такими же сиденьями.
— Присаживайтесь, прошу вас!
Фриц Курц полез в фанерный шкаф, где аккуратно распяленный на самодельных проволочных плечиках висел его расхожий костюм и другая шляпа, достал полотенце и мыло. Извинившись, отошел вымыть руки, сполоснуть лицо, причесаться. Потом достал из шкафа потертый довоенный саквояж. Извлек оттуда небольшой термос и пластмассовую чашку с отбитой ручкой.
— Могу предложить вам чашку кофе. К сожалению, не настоящий — суррогат.
Бугров отказался, догадавшись, что два тонких ломтика хлеба с маргарином, извлеченные из саквояжа, и подслащенная темно-бурая жидкость в термосе составляют весь обед немца.
— Позвольте задать вам нескромный вопрос, — промолвил Курц, приступая по-немецки сначала к кофе. — Вам, так сказать, пришлось… принять участие?
— Пришлось.
— И вы, простите, были… ранены?
— Четыре раза. А у вас, очевидно, протез?
— Да. Моя правая нога зарыта под Сталинградом. А два пальца на левой руке я потерял здесь, при обороне Берлина: взяли, понимаете, в сорок пятом в ополчение, несмотря на инвалидность.
— Слишком плохи были дела у рейха?
Фриц Курц горестно махнул рукой и взялся за кусочки хлеба с маргарином.
— Видит бог: я не хотел воевать. Я был хороший арматурщик, прилично зарабатывал, понемногу откладывал, чтобы обзавестись семьей. Моя невеста Урзула была скромная, хозяйственная девушка из благочестивой евангелической семьи Надо вам сказать, что я евангелист. Мы, как водится у помолвленных, вместе с Урзулой проводили праздники, ходили на воскресные проповеди, в кино, на танцы. В общем, все было как у порядочных людей. Пока не пришел Гитлер.
Фриц Курц доел кусочек хлеба и взялся за второй. Ел он не жадно, но подбористо, не уронил ни единой крошки.
