Общую картину Андрей уже представляет себе. В Западный Берлин из ФРГ тянутся транспортные линии: железнодорожная, шоссейная и воздушная. А стокилометровая «демаркационная линия» между гэдээровской столицей и Западным Берлином только номинальная, условная. Через десятки пропускных пунктов ежедневно проходит туда и сюда минимум полмиллиона немцев, в субботу и воскресенье целый миллион. Вместе с этой огромной массой людей текут в обе стороны миллиарды восточных и западных марок, совершается гигантская, неудержимая и нескончаемая товаро-валютная махинация. Она наносит молодой республике колоссальный ущерб.
— Спекулянтов и валютчиков развелось множество, — промолвил Вернер, отодвигая пустую тарелку. — Но профессионалы, те, кто наживает огромные деньги, составляют только часть потока. А большинство — обыкновенные обыватели, «гренцгенгеры»[46].
— И вы не можете воспрепятствовать этому?
— Пока не можем. Мы предельно бедны. Американцы отчисляют Западной Германии миллиарды долларов. Не меньше трети из этой суммы попадает в Западный Берлин. Кроме того, туда завезены горы залежавшихся за войну американских товаров. Купить их можно только на западную марку. А у нас продуктов питания не хватает, с одеждой и обувью дело обстоит еще хуже. Поэтому западная марка имеет большую покупательную силу, ее зовут «тяжелой». Теперь на черном рынке она идет уже за три наших восточных.
— За три с четвертью, — хмуро уточнила машинистка.
— Но это все сделано искусственно. Продукты питания у нас дешевле, чем там, на Западе, — продолжал Вернер. — Этим пользуются спекулянты. Возьмем для примера маргарин, который у нас дешевле вдвое, и нейлоновые кофточки, которых у нас вообще нет. Некий западный спекулянт покупает десять кофточек, садится на S-бан и приезжает в Восточный Берлин. Здесь он продает свой товар на восточные марки втрое дороже, чем покупал. На наши деньги он покупает здесь ящик маргарина. Везет его туда. Там продает вдвое дороже на западные марки. И на вырученные деньги покупает уже не десять, а шестьдесят кофточек.
— Ого! При такой механике можно быстро стать миллионером.
— Можно, только не все становятся. Между крупными «шиберами»[47] идет свирепая грызня. Конкурентов устраняют чикагскими методами. Самым нахальным воротилам и опасным уголовникам мы спуску не даем. Однако справиться со всеми нам не под силу. Не совладать пока и с огромной массой людей, поддерживающих «механизм двух марок» мелкими повседневными махинациями и просто необходимыми покупками. Это стихия. С ней можно совладать только при полной изоляции Западного Берлина.
— У вас в ГДР не хватает рабочих рук, — сказал Бугров, — и в то же время тысячи «гренцгенгеров» ходят в Западный Берлин и там работают на частника. Одна западная газета писала, что таких около ста тысяч. Неужели так много?
— Близко к этому, — неохотно ответил Вернер.
— Шкурники! — прорвало вдруг шофера Ханса. — Они воображают, что умнее нас, а на самом деле просто подонки!
Он начал рассказывать про своего дядюшку Карла Шустера. Чувствовалось, что у молодого парня накипела злость против родственника, которого, впрочем, он таковым уже не считал.
Вот он поднимается утром, «гренцгенгер» Карл Шустер. Натягивает на жирную задницу полосатые брюки, на раздутое брюхо рябой пиджак «сако». На ноги напяливает «дерьмодавы» — американские бутсы на толстой подметке. Все это куплено в Дрюбене. Но кофе пьет гэдээровское, масло, хлеб, сахар тоже здешние.
На работу Шустер едет городской электричкой и, понятно, по сезонному билету, купленному здесь, в ГДР, на восточные марки — это же в пять раз дешевле, чем там. В портфеле припасены сандвичи с колбасой и три бутылки пива, также купленные в ГДР. Когда Шустер в обеденный перерыв выпьет пиво, то пустые бутылки он сдаст там, в Западном Берлине. За три пустые бутылки получит «тяжелые» марки, на которые в ГДР можно купить три бутылки с пивом. Получается, что пустые бутылки наполняются пивом сами собой, только от перемещения «дядюшки» из одной половины Берлина в другую.
Когда электричка трогается, «гренцгенгер» видит в окно новую школу, в которую пошли его дети, и новую поликлинику, где лечится его хворая жена. Разумеется, бесплатно. Это хорошо, это то, что Шустеру в ГДР нравится. И он вообще не против социализма: ничего дурного в социализме для трудового человека нет. Но только пусть строят его другие, а ему, Шустеру, этим заниматься некогда: ему ж надо зашибать «тяжелые» марки!
— Заставить его работать у себя дома никак нельзя. Это насилие! Нарушение принципа демократии!
— Он еще и демагог, ваш дядюшка? — усмехнулся Бугров.
— Поискать такого! На каждом шагу вспоминает о своих правах. Если ему чего недодали, орет громче всех. Но когда дело доходит до его гражданских обязанностей — сразу на глазах линяет и — нет его!
