— Вы нам хорошо помогаете экономически, — сказал Вернер. — Но ваши возможности не беспредельны, а мы не хотим быть побирушками. Как только окрепнем, встанем на собственные ноги, тут же откажемся от вашей дотации. Но для этого нам понадобится по меньшей мере десять лет спокойного развития. А они, враги наши, их нам не дадут. Даже одного года не дадут.
Позвонили из ЦК. Лицо Вернера в ходе разговора еще больше посуровело и озаботилось. Ему нужно срочно ехать, возникла какая-то непредвиденная проблема.
— Вот номера моих телефонов, служебного и домашнего, — сказал он, передавая Андрею листок, вырванный из блокнота. — Звони! Обязательно встретимся на этой неделе.
Они вышли вместе. Вернер позвал своего шофера, и тот кинулся со всех ног к машине, сразу поняв, что секретарь очень торопится. Андрей на прощанье напомнил:
— Не забудь, о чем я просил тебя когда-то.
— Узнать о Катрин Райнер? Обязательно узнаю. Звони! Встретимся!
Еще с той поры, когда в Карлсхорсте подписывался Акт о безоговорочной капитуляции, журналисты стали селиться неподалеку от «Дома, где кончилась война». Преимущественно на трех улочках: Рёмервег, Вальдоваллее и Лореляйнштрассе. Сначала в небольших уютных коттеджах жили знаменитые военные корреспонденты — Всеволод Вишневский, Борис Горбатов, Константин Симонов, Борис Полевой. Потом коттеджи заселило второе поколение, не столь известное. А прибывший недавно Андрей Бугров — представитель уже третьего.
Дуайеном[43] карлсхорстской братии негласно считается Мирон Львович Кричевский — полномочный представитель ТАСС, человек пожилой, многоопытный и сугубо осмотрительный. Свою карьеру зарубежного корреспондента он начинал вместе с Михаилом Кольцовым. Тогда журналистов, выезжавших за границу, можно было пересчитать по пальцам. Кричевский бывал в Германии еще до пресловутого «мюнхенского сговора», видел одряхлевшего Гинденбурга, слышал психозные речи Адольфа Гитлера, комментировал подписанный Молотовым и Риббентропом Пакт о ненападении. Когда кончилась война, присутствовал здесь, в Карлсхорсте, при капитуляции рейха, а потом отправился в Нюрнберг на судебный процесс над фашистскими военными преступниками.
Безволосая, похожая на увядшую дыню голова Мирона Львовича хранит великое множество фактов, каких не сыщешь ни в одном историческом архиве. Он мог бы написать десять томов потрясающих воспоминаний, которые взахлеб читали бы не только газетчики. Однако корифей пера не написал покуда ни единой мемуарной строчки и вряд ли когда-нибудь напишет.
И все же Мирон Львович не лишен тщеславия. Для того чтобы поддержать свой авторитет среди молодых коллег, он выдает иногда какой-нибудь безопасный эпизод или анекдотец, делает походя юмористическую зарисовочку из давнего или сравнительно недавнего прошлого. Это от него, Кричевского, пошла гулять байка о том, как во время подписания Акта о капитуляции разгуливал по зеленому столу в рваных кирзовых сапогах отчаянный фотоас Витька Темин. Другой анекдот Кричевского приурочен к историческим переговорам в Потсдаме. В фахверковом[44] дворце Цицилиенхоф, где проходили встречи «большой тройки», некий американский журналист воспользовался удобным моментом и беспардонно отхватил перочинным ножом щепку от кресла, на котором обычно сидел Сталин. Вернувшись к себе в Штаты, предприимчивый янки несколько раз имитировал «историческую щепочку» и продавал ее за хорошие деньги.
Раздаривая забавные байки и умело уходя от серьезных вопросов, Мирон Львович поглядывает на младших коллег с насмешливым превосходством. Словно бывалый моряк в синих наколках до ушей — на бледнокожих салажат, собравшихся в свое первое плавание. А уж о Бугрове и говорить нечего: он для Кричевского как журналист еще и не начинался.
Петро Малашенко тоже старый газетный конь, но другой породы. Мобилизованный областной газетчик, он стал вскоре одним из фронтовых корреспондентов «Красной звезды». Отступал в сорок первом вместе с пехотой и хлебнул полной мерой солдатского лиха. В сорок втором в обороне жил среди артиллеристов, ходил в разведку. Под Сталинградом был тяжело ранен. В сорок четвертом наступал с танкистами Ротмистрова. А кроме того, плавал на торпедных катерах в северных морях, летал на бомбардировщиках, ходил в глубокий конный рейд с партизанами.
Похоже, что сам Петро не пускал в ход ничего, креме карандаша, но в него садили из всех видов оружия. Малашенко продырявлен пулями и осколками и даже пропорот штыком. Ходит он с палочкой, припадая на правую ногу, а на спине лунка, словно от удара топором.
Есть и другие раны: пока кочевал Петро по фронтам и госпиталям, погибла вся его родня. Жену сожгли живьем, заперев в школе, где она работала учительницей.
