За это время многое забылось. Забылась кровь на улицах в мае четырнадцатого, забылся непонятный восторг родителей и надежды пожилых соседей по дому, что всё, наконец-то этот бардак с шароварами и вышиванками закончится, как в Крыму, и придут русские!
Но русские не приходили.
А девочка росла. И у неё появлялись мальчики.
Они вместе слушали музыку, сидели в кафе, занимались сексом.
И в общем-то стихийный выбор будущей профессии в мае 2014 года не сильно влиял на её собственную жизнь.
Даша любила литературу, русскую и переводную. Переводную, разумеется, на русский.
Не по каким-то там идеологическим причинам, а просто потому, что это был её язык, простой, удобный и незаметный, как воздух.
Она при случае могла пощебетать на суржике, но никогда не «шокала». Девочка из учительской семьи, она не вынесла оттуда суровых моральных принципов (их не было и у её родителей, ровесников горбачёвской «перестройки»), но раз и на всю жизнь усвоила грамотную русскую речь.
Что было не сложно, потому что папа, уроженец Орловщины, попал в Мариуполь по распределению – из Орловского пединститута.
Он и выучил свою доню языку Тургенева и Бунина.
Это не помешало ей позже влюбиться в Ремарка и Хэмингуэя.
Но читала-то она их всё равно в переводе тех, кто учился у Тургенева и Бунина.
Любовь оглушила их, как малолеток. Они целовались на носу судна, на четвёртой палубе, и спускались на корму, где стояли столики с деревянными креслами, на третью. Ходили, взявшись за руки, вдоль бортов, провожая стремительно бегущую воду, и подолгу зачарованно смотрели на небо, где мигала сквозь миллионы прожитых ими друг без друга лет Большая Медведица.
Они не давали уйти спать зевающим барменам, и Аким заказывал Даше коктейли. Он наконец узнал, что она любит. Ему понравилось.
Джин с горьковатой хиной и льдом. Такого не было в меню бара, которое пестрило всякими вычурными названиями, среди коих «Мастер и Маргарита» и «Примус Бегемота» были самыми милосердными по отношению к посетителям.
Но Даша уже приучила ночную смену: две части джина, три «швепса» с хиной, лимон и три кубика льда.
Под утро Аким сходил на ресепшен за пледом, и в огромный, небывалый, посвящённый самому важному первый их нарождавшийся день они медленно вплывали с горящими губами, бессоными сиющими глазами и лёгким шумом в не совсем послушных головах.
Закутавшись в один плед, они возвышались на носу судна, как живая носовая скульптура корабля, талисман любви и удачи.
«Михаил Булгаков» тихим ходом подходил к Рыбинску.
– Такое ощущение, что Пенсионый фонд устроил благотворительную акцию, – заметил Аким за завтраком.
– Почему? – рассмеялась Даша.
– А ты посмотри – средний возраст пассажиров теплохода в этой поездке шестьдесят плюс. Я бы даже сказал – шестьдесят пять…
– Не-е, – всё ещё улыбаясь, протянула Даша, – удавится Пенсионный фонд, прежде чем старичков на теплоходах бесплатно катать начнёт. Я думаю, это детки, заботливые детки пристроили их сюда.
Она внезапно стала грустной.
Её родители погибли при штурме Мариуполя.
По их дому отработал прямой наводкой танк.
И не важно – наш или укроповский.
Работал до тех пор, пока не сложился пролёт девятиэтажки.
До последнего не уходившие из квартиры родители навсегда остались там.
Танк этот тоже навсегда остался там, прямо на трамвайных путях.
Его заптурили.
Судя по тому, что эту «шестьдесят четвёрку» не убирали чуть ли не год – танк всё же был укроповский.
Но от этого не легче.
Придавленную горем девочку увела с развалин тётка, родная сестра матери, жившая на окраине города…
Иннокентий Михалыч то ли не заметил отсутствия своего соседа, то ли сделал вид, что не заметил.
– На экскурсию собираетесь? – бодро спросил он после завтрака.
– Нет, Иннокентий Михайлович, я уже был в Рыбинске, по второму кругу не интересно. Полежу, почитаю. Станет жарко, схожу в бассейн на пятую палубу…
А Вам удачи! Рыбинск очень, очень красивый город!
Аким не то, чтобы выпроваживал старичка, но был в крайнем нетерпении. Даже сам боялся, чтобы это как-то не прорвалось и не испортило всё – вдруг пенсионер передумает, заупрямится.
«Но нет, за экскурсии уплачено, – успокаивал себя Аким, – старик врагам ни копейки потраченной не отдаст».
Иннокентий Михалыч, будто подтверждая его мысли, быстро собрался и ушёл на причал, где уже начинали толпиться рассортированные по группам пассажиры.
– Счастливо оставаться!
И практически сразу же в дверь постучали.
– Я не могла дождаться! – Даша ворвалась в каюту такая свежая, такая стремительная, будто у них не было до этого бессонной ночи на корабле.
Она оказалась маленькая везде. От маленькой точёной шеи («древнегреческой», по словам Акима) и груди до маленьких бёдер и крошечных ступней.
– Ты вся помещаешься у меня в одной руке! – восхищённо говорил Аким, не прекращая целовать её.
