У него восемь месяцев не было женщины, не считая десятидневного отпуска на Балтике, который он провёл с женой и детьми в Балтийске у своего старого друга, боевого офицера спецназа, ныне военного пенсионера – рядом с легендарной базой гитлеровских кригсмарине Пилау, ныне центральной базой Балтийского флота.
Аким старался сдерживать себя с Дашей, быть нежным.
Но Даша просила его о другом, она хотела, чтобы он был сильным, даже грубым.
– Пойми, Егорушка (Акимова звали Егором), я хочу быть твоей, близко-близко к тебе, ближе не бывает!
Он понимал, что после всех этих мальчиков она хочет, чтобы он был большим и надёжным. Он и был – большим и надёжным.
И обожжённым. Так же, как и она…
Когда Даша откинулась на подушку и закурила, Аким встал, приопустил стекло большого окна (иллюминаторы были на нижней палубе, глухие, потому что до них долетали брызги, а в погоду и волна доставала) и погладил её ласковую голову.
– Девочка моя…
Даша, молча, долго смотрела на него.
– Знаешь, милый – вдруг сказала она, – если бы не горе, не было бы нашей с тобой любви. Ты понимаешь это?
Егор и горе…
Да, он понимал. Он понимал, что война не только ломает и корёжит людей и судьбы, но и выворачивает самое лучшее в них.
Если бы не война, так бы Даша и кувыркалась со своими мальчиками, ездила в Киев и Варшаву, в Европу и была бы наглухо законопачена от жизни новыми платьями, туфлями, айфоном.
Да и он жил бы совсем другой жизнью.
Далёкой от нынешних боли и счастья.
…Когда вечером вернулся Иннокентий Михалыч, Акимов уже выспался.
Старичок, раздеваясь, подозрительно принюхивался в каюте.
– Иннокентий Михайлович, а Вы случайно не болели ковидом?
– Нет, Бог миловал.
– А жаль.
Пенсионер едва не крякнул от неожиданности и подозрительно посмотрел на Акима.
– Тогда бы Вы многое поняли. У человека, как Вы знаете, во время ковида пропадают обоняние и осязание.
И человек понимает главное: не важно, чем пахнет воздух – важно, сколько в нём кислорода. Он осознаёт наконец, что не важно, насколько вкусно то или иное блюдо, важно, сколько в нём калорий, витаминов и полезных микроэлементов.
Бывший культработник всё так же подозрительно посмотрел на разговорившегося соседа и внезапно спросил:
– Ну и как её зовут?
Не прост, очень непрост оказался сосед Акима, и умён, и тактичен. Ведь его ночное отсутствие он наверняка заметил. А может быть и ещё что. Но ни словом не обмолвился.
– Спасибо Вам, Иннокентий Михайлович! – оценил это Егор. – За сдержанность и такт. Однако не пора ли нам на ужин? Чем-то нас порадует сегодня шеф-повар теплохода?
Как выяснилось, Даша в круиз тоже улизнула. И тоже в последний момент.
– Я будто чувствовала, что встречу тебя! – доверительно шептала она, прижимаясь к нему в каюте.
За бортом теплохода шумел Ярославль.
Экскурсии уже давно уехали с причала, опустевший теплоход выдраивали члены экипажа. Даша с Акимом решили просто выйти в город, прогуляться.
Аким ещё и с задней мыслью – купить рому, себе. И вина – Даше.
Ему порядком поднадоели одинокие, мечтающие поскорее закрыть бар бармены на их размеренном пенсионном рейсе, Аким хотел просто сидеть с Дашей на пустынной корме за пустыми столиками, с принесёнными в пакете напитками и стаканами, смотреть со своей любимой в огромную волжскую ночь и говорить, говорить, говорить…
– Ну, а ты от кого сбежала, девочка моя? Если не секрет…
Свою непростую семейную историю Акимов уже рассказызал Даше. Никого не обвиняя. Сказав: «Понимаешь, так бывает. Ничего не поделаешь…»
– Совсем не секрет, – спокойно отозвалась Даша, – был один… После того, как я приехала в Москву, ну походила на биржу, по каким-то волонтёрским центрам, где помогают беженцам – увидела, ты уж прости, что все вы здесь… они, – поправилась Даша, – какие-то расслабленные, что ли… То есть если у тебя есть московская прописка, то на работу не раньше десяти, с кофемашиной и печеньем, кулером и кондиционером, а главное – не надрываясь, спокойненько конапать себе потихоньку, и молодец!
Понимаешь, ведь у нас тоже до войны так было! Сидели в офисах, обсуждали тряпки. Вот и досиделись!
Знаешь, моя тётка, материна сестра, старшая, смотрела на всё это и приговаривала: «Чем одёжней, тем безнадёжней». Она умная женщина, верующая…
В Москве я сразу на разных сайтах, где работу предлагают, объявления дала, ввязалась в какие-то проекты…
После выжженного Мариуполя, после недель в подвале, трупов на лестницах и возле подъездов, бродячих собак, пожиравших эти трупы…
Даша сбилась и неровно дышала.
– В общем, я не могла спать – и работала, работала, работала! Вела сразу по два-три проекта, для телеканалов, студий документального кино, даже для элитных свадеб и дней рождения сценарии писала…
Тем более что богатые придурки и у вас, и у нас одинаковы, вкусы одни и те же, да и сами они – одни и те же.
Там война, кровь, смерть – а они перетекают туда-сюда, как ртуть в градуснике.
В общем, растолкала я тогда многих в нашей профессии, но и сама была еле жива.
Это ты меня сейчас лягушонком в коробчёнке зовёшь, а увидел бы тогда, в чём душа держалась…
