Театр действительно был забит. Алеша еле протиснулся на галерею, под самый потолок. Сцена отсюда казалась маленьким пятачком, но звук, по мнению знатоков, здесь был получше, чем в партере. Но Алеше было не до звука, не до оперы. Он разглядывал в бинокль кипящую толпу внизу, кресла, ложи, эполеты, бороды, золото орденов, голые плечи, дамские прически, шелка и меха. Лизы не было. Он пробрался на другой край галерки, чтобы осмотреть ложи на другой стороне зала. Уже раздавались сумбурные и, как всегда, щемящие, тревожащие звуки настройки оркестра, и вот-вот должно бы уже начаться действие и померкнуть свет в зале, а Лизы он так и не находил. На счастье, великий князь опаздывал. Алеше было не заглянуть в царскую ложу, но, судя по толпе, там никого не было. Оркестр все настраивался, за занавесом по сцене кто-то ходил, и занавес тяжело колыхался. Лизы не было. Вдруг, как по мановению чьей-то руки, весь зал вздохнул и повернулся в одну сторону, от сцены к малой царской, «семейной» ложе, бывшей напротив директорской. Начались из центра зала аплодисменты, быстро распространившиеся и захватившие весь театр. И тут Алеша увидел Лизу. Она сидела в партере, не встала, как почти все, а только повернула к царской ложе голову на своей прекрасной лебединой шее. Она была в черном с фиолетовым платье, меховая муфта лежала у ней на коленях. Зал стих, и тут же из ложи раздались два-три тусклых хлопка. Аплодисменты разразились снова, теперь уже в сторону сцены. Сквозь оркестр к пюпитру прошел дирижер, сутуловатый, не старый еще человек с плотной, как будто вылепленной из глины шевелюрой и такой же бородой. Он поклонился, поднял для поклона оркестр, и снова усадил его. Служители привертывали газ, в зале темнело.
