– И вот глядите, 64-ый год, земская реформа, судебная реформа… Следующего шага какого ждать? Правильно, конституции, чего ж еще. Куда ж дальше! Да почти и не скрывалось. А для тайной-то полиции, конституция-то – хуже ножика… И тут же-с, натурально, откуда ни возьмись, террор-с, в том числе и на высочайшую особу! Покушения!.. Ну ладно, испугались, отступились, конституцию отставили: мол, не время, террор! Как только отставили, террор, заметьте, пошел на спад. По плодам их узнаете их! Вопрос: против чего боролись тер-р-р-рористы? Ррэволюцьонэры? По плодам их судя? Ответ: против конституции. Прелестно!
– Перестань, ради бога, Петр Фомич! – который уж раз пробовал перебить его Алеша, но Петра Фомича уж несло:
– Года два назад государь император опять о том же начал, и Лорис к конституции ведет, и дай бог, может, уж весною царь ее подпишет – и опять, откуда не возьмись, террор! И опять покушение за покушением, опять царю носу на улицу не высунуть! Совпадение? Не бывает таких совпадений! О чем говорить! Да не дадите вы ему подписать! Убьете вы его, вот что, господа тайная полиция!
Петр Ильич вскочил:
– Как вы смеете! Алексей Федорович! В вашем доме! Он пьян!..
– Петр Ильич! Он пьян! Не слушайте, не обращайте внимания! Петр Фомич! Да Петр же Фомич!
Катерина Осиповна, ничего не понимающая, подскочила к супругу:
– Дорогой, дорогой, успокойся! Вон ты пятнами пошел… Капель, сейчас же капель…
– Каких капель?! Домой!
– Ради бога, Петр Фомич, прекрати, – говорил Алеша, – Петр Ильич, простите, сами видите…
– А что Петр Фомич, – не унимался Петр Фомич, размахивая руками, – Да если уж хотите и совсем прямо… Это и в книжках уже пишут! И цензура пропускает, и великие княжны читают! Федора Достоевского роман, «Подросток», прочтите… как там отец Долгорукова, не князя, ну, разумеется, не князя! Еще бы князя! а на него жид Ламберт с револьвером… Кто у нас отец незаконнорожденного Долгорукова? А что Аркадий, что Георгий, это ж одно и то же! Я советую всем нарочно написать на бумаге Аркадий, то и выйдет Георгий…
Петр Ильич пошел вон из столовой. Катерина Осиповна побежала за ним, цепляя его за локоть и что-то пытаясь на ходу высказать. Но Петр Ильич не слушал:
– И церемониться нечего, и разговаривать не стоит. Домой!
Петр Фомич, с особой пьяной быстротой как-то выпростался из-за стола и в три шага заплетающихся длинных ног оказался в дверях и загородил выход чете Перхотиных. Что хотел он этим выразить, неизвестно, из столовой было еще два выхода. Петр Ильич ретировался через анфиладу.
Алеша схватил Петра Фомича поперек туловища, оттащил его от дверей и, насильно согнув чуть не пополам, усадил на диван. Издалека неслись чертыхания и проклятия господина Перхотина. Бросив Петра Фомича, Алеша побежал следом. Кое-как распростившись, сто раз попросив извинений у Петра Ильича, и тысячу раз у Катерины Осиповны, проводив их до самой коляски, усадив и даже помахав рукою вслед, Алексей Федорович вернулся в столовую. Петр Фомич сидел на своем месте, и голова его уже отчетливо клонилась набок. Он засыпал. Алеша послал за камердинером Петра Фомича. Вдвоем они подняли бессильного Петра Фомича и повели домой, в постелю. По дороге он почти проснулся, и заплетающимся языком бормотал:
– Алеша, брат ты мой… Ну, какая революция… ну, смешно… настоящие революционеры боготворили бы его, на руках бы носили, вождем бы своим считали… ревность наследника, ничего больше… если трезво-то посмотреть…
Алеша поневоле улыбнулся.
– Самое время тебе трезво смотреть, Петр Фомич! Трезвый взгляд пьяного человека!
– Я пьян, да, я пьян! Но я… трезво пьян! Мне тридцать четыре года, а ничего не сделано… я думал, я математик, а я никто, я пустое место. Я, наверное, женюсь, Алексей Федорович…
