Саша ещё раз огляделся – небольшая с цементным полом и стенами комната. По углам три дощатых лежака. В четвёртом углу вонючее погнутое ведро. Что ж, теперь он знает, как пахнет и как выглядит параша. Единственным источником света в этом помещении является упомянутое оконце. Наступит ночь, и они окажутся в полной темноте, но пока он различает в дальнем углу ослепительную улыбку Иеронима. Чему этот чудак так рад? И где, спрашивается, его распрекрасная дочь? Ведь это о ней, кажется, всю дорогу грезил несчастный рэпер. Бедняга! Вон он лежит в углу сам не свой. Ясное дело, его похитили за выкуп и так запросто ему не отвертеться. Зато Саша и Иероним в лучшем положении. С них взять нечего, и поэтому их скоро отпустят. К тому же оба они не евреи, а христиане, а против христиан палестинцы, как известно, ничего не имеют. Иероним к тому же ливанец. А ливанцы, как известно, союзники ХАМАС. Вот только непонятно, куда же подевалась прекрасная Мириам? Ах, наверное, она там же, где Настя и дети.
Мысль о семье стегнула тяжёлым кнутом меж лопаток. Бедный Саша аж просел. Из глаз брызнули слёзы. Он прикрыл лицо руками. Не дай Бог Авель или Иероним заметят. Тогда стыда не оберёшься. Его ещё немного мутило после качки и вчерашнего «питательного» зелья, но поговорить всё же хотелось, и Саша перебрался поближе к Авелю.
Тот лежал в своём углу, лицом к стене, обхватив себя руками, дышал ровно, рассматривал широко открытыми глазами узоры трещин на стенной штукатурке. Саша чуть-чуть, опасаясь плевка или пинка, всё же тронул его за плечо. Авель не шелохнулся.
– Что ты, Авель? Поговори со мной. Мне беспокойно…
Авель молчал. Саша ещё раз прикоснулся к его плечу. Деликатно, по-дружески прикоснулся. Авель дёрнулся, как от удара электрическим током.
– Прости. Больше не буду трогать… – пробормотал Саша. – Просто поговори со мной. Мне неспокойно. Я же говорил с тобой о Мириам…
– Говорить с тобой? Я не твоя мамаша… и не твоя жена…
Слово «жена» ожгло, как кислота. Саша всхлипнул.
– Успокойся… Ложись поспи… – бросил Авель.
– Спать? Как я могу спать, когда я не знаю, где мои дети?.. – простонал Саша.
– Забей на детей…
– Что ты сказал мне?! Забить на детей, так ты выразился?
Вот сейчас Саша развернёт Авеля лицом к себе и даст по морде кулаком, а потом ещё раз кулаком по кадыку, чтобы Авель знал: Саша любит своих детей и «забить на них» никак не может. Саша стиснул кулаки, припоминая, когда в последний раз дрался.
– Господь мой Саваоф! Помилуй меня!!!
Саша обернулся. В полумраке подвала ослепительно сверкали белки глаз и зубы молящего Иеронима. Он их так забавно скалил… Опять смеётся? Саша присмотрелся. Действительно, выражение лица его товарища по несчастью совсем не наводило на мысли о молитвенном умиротворении.
– Я хочу есть, – внезапно для себя самого произнёс Саша. – Я хочу пить, – добавил он, немного поразмыслив.
Иероним отозвался с охотою:
– Голод и жажда есть естественные потребности человеческого тела. Если ты голоден, значит жив.
Саша огляделся в поисках двери. Разумеется, она нашлась и конечно же оказалась заперта. Прочная дверь тонкого металла звонко вибрировала под его ударами. Казалось, ударь чуть посильнее, и металл прогнётся. Ударь ещё разок и… От ударов упругих подошв малоношеной мягкой обуви звук получался недостаточно громким, металл не поддавался. Тогда Саша снова устремился к Авелю, ноги которого были обуты в тяжёлые берцы.
– Помоги! Вместе мы вынесем эту дверь!
– Нет!!!
– Он прав, – поддержал Авеля Иероним. – Не стоит бунтовать.
– Бунтовать?! Я требую самого необходимого, а именно пищи и воды. Свежего воздуха и неба над головой!
В ответ на его слова металлическая дверь со скрипом распахнулась.
– Господь услышал его, – пробормотал Иероним и быстро перекрестился.
Авель обернулся и тоже уставился на вошедшего.
А вооружённый до зубов человек смотрел на Сашу с каким-то странным выражением. Пожалуй, именно так смотрит какой-нибудь обжора, завсегдатай дорогих ресторанов на заплесневелый сухарь. Саша произнёс длинную проникновенную речь, в которой, как ему показалось, красочно описал их с Авелем страдания, такие как жажда, голод, боль от полученных травм, шум в голове и тошнота от контузии и от долгого, как ему показалось, путешествия по морю, ужас в душе от разлуки с близкими.
Об Иерониме Саша не просил, потому что даже и не в глубине души, а просто так не считал его равным себе. Кто такой, по сути, Иероним? Странный смуглый чувак, который называет себя православным христианином и навязчиво цитирует Ветхий Завет, который знает наизусть. В понимании же Саши православный – это человек с однозначно белой кожей и русой бородой, со славянскими чертами лица. При чём тут какой-то ливанец бог знает какой национальности?
Уговаривая своего тюремщика, Саша произносил слово «вода» на всех известных ему языках, в том числе на английском, немецком, русском, иврите и идиш. Он ругался матом, становился на колени, стучал кулаком по цементному полу и даже всплакнул. При этом, во время всей Сашиной речи, лицо его собеседника сохраняло первозданно-плотоядно-брезгливое выражение.
