И Саша ухватился за край металлической двери, совсем недавно запиравшей вход в их камеру. От удара стены их узилища повело, дверной проём перекосился, деформировав дверь, за которой уже был виден узкий лаз. Нагромождение железобетонных плит чудесным образом оставило неширокий, выходивший на залитую солнцем улицу, просвет.
– Надо торопиться, – прохрипел Авель, продолжая раскачивать дверь. – Ещё один удар или малейшее сотрясение, плиты сместятся, лаз закроется, и мы в ловушке, погребены. Нас не будут искать. У этих бандитов других дел полно. ЦАХАЛ задал им жару!
– Нельзя огульно называть весь народ бандитами, – отозвался Иероним.
– Можно, – огрызнулся Авель. – Если нельзя, но очень хочется, то всё можно. Евреи такие же бандиты, как палестинцы. Мы оказались между двух огней. Спасаться придётся самим или… Ну что? Отдохнули и хватит? Ну-ка, взялись. Ну-ка, дружно.
И они снова принялись раскачивать покорёженную дверь. Усилия их не были напрасными, и скоро жилистый Иероним изловчился просочиться в образовавшуюся щель. Он ободрал в кровь грудь и спину, он смог бы выбраться на улицу, но не полез дальше, а продолжал помогать Саше и Авелю, толкая дверь с другой стороны.
– И-и-и-раз, и-и-и-два, и-и-и… Давай, Сашка! Ты пролезешь.
Снаружи Иероним тянул Сашу за шиворот. Авель толкал и лез сзади.
Они ползли на карачках и по-пластунски, обдирая колени, ладони, спины, животы. Тут уж Авель оказался первым. Его широкоплечая фигура застила дневной свет. Саша время от времени ударялся головой о подошвы его тяжёлых ботинок. Иногда Авель останавливался, и Сашу накрывала паника.
– Ну что там, Авель? Что?! – вопил он.
Саше не терпелось вырваться из каменного плена, но Авель, похоже, застрял. Сзади тяжело дышал Иероним. Снаружи и как бы издалека слышались голоса. Кто-то истерически рыдал, прерывая вой и плач многословным речитативом – неизвестная женщина оплакивала своего ребёнка. Где-то тоненько и жалобно пищал ребёнок. Воспоминания о собственных детях генерировали новый приступ паники, и Саша со всей силы толкнул Авеля. Тот выругался и больно пнул его пяткой.
– Тихо! Ша! Дай осмотреться! А то сейчас мы вылезем такие счастливые, а кто-нибудь даст по нам очередь из автомата…
В ответ на его слова где-то завыла тревожная сирена. Женщина тут же перестала рыдать. Голоса загомонили, удаляясь.
– Ну вот видишь, я был прав. Сейчас опять начнётся, – проговорил Авель и энергично полез наружу.
Он демонстрировал невероятную ловкость, огромной змеёй извиваясь в нагромождении железобетонных обломков, некоторые из которых опасно раскачиваясь. Ужас гнал Сашу следом за ним. Он не чувствовал боли. Больше всего он боялся, что какой-нибудь из обломков сместится и придавит их.
– Господь карает, но Господь и спасает, – бормотал Иероним. – Если Он попустит, то выберемся.
Улицы как таковой не существовало. Под палящим солнцем юго-восточного средиземноморья громоздились пыльные железобетонные горы – поле серых руин. Лишь на горизонте виднелось несколько относительно целых домов. Оконные проёмы зияли чернотой. Битое стекло, щебень и пыль хрустели у них под ногами. Вокруг валялись головы манекенов и какие-то разноцветные тряпки. Наверное, где-то неподалёку находилась лавка, в которой продавали хиджабы. В глотке саднило. Резкий, пронзительно неприятный запах вышибал из глаз слёзы.
Авель с непонятным остервенением пнул одну из голов.
– Семьдесят лет культивировали тему холокоста, добивались жалости, привилегий – и сами же всё похерили.
Авель произнёс длинную тираду в стиле золотого века русской литературы, и Саше показалось, что он цитирует по памяти фрагмент из «Братьев Карамазовых».
Саша смотрел на него с недоумением. Авель ярился:
– Что смотришь? Не знаешь, что такое холокост?
– Знаю, – неуверенно отозвался Саша, всё ещё не понимавшей ярости своего товарища. – Многие евреи во время Второй мировой войны были уничтожены, но мне кажется, что русских погибло больше…
– И китайцев погибло больше, – злобно глядя на него, проговорил Авель. – Но ни с кем так не носились, как с евреями. Подняли на щит…
– Что?
– Выражение такое: поднять тему на щит. Не слышал? Да ты на кого учился?
– Бакалавриат по филологии в вышке. Потом усовершенствовался в…
– Понятно. Гуманитарий новорусского розлива. То есть лох, проживающий бабки родителей. Снежинка! – Авель грозно и витиевато выругался. – Усовершенствовался он!..
– Я занимался и боксом, – проговорил Саша, крепко беря Авеля за локоть. – Имею юношеский разряд.
Возможно, дело дошло бы и до обмена ударами, но меж ними втиснулся Иероним. Только сейчас, когда паника отпустила, Саша заметил в его руках запылённую Библию. Откуда взялась эта книга? Иероним подобрал её на руинах?
– Они не отняли у тебя Библию? У меня отобрали всё: телефон, карту, наличные шекели – всё! – проговорил Саша.
– Отнять у меня Библию – это всё равно, что отнять ногу или руку и даже более того. Вот послушай. Я почитаю тебе…
– Не сейчас! – Авель довольно грубо оттолкнул старика и направился к ближайшим руинам. – Я хочу понять, как далеко мы от КПП Рафах, – пробормотал он.
