– Ты никто, – проговорил незнакомец, когда голос Саши утих. – У нас сотни трупов и тысячи раненых. Ты никто до тех пор, пока кто-нибудь не предложит за тебя выкуп.
Он говорил на арабском, совершенно не заботясь о том, понимает ли его собеседник, ведь Саша излагал ему свои просьбы и чаяния на иных языках. А потом незнакомец снял с плеча автомат, и Саша подумал: вот прямо сейчас незнакомец ударит его в лицо прикладом так, что треснут кости, или откроет пальбу, и всех их убьют рикошетящие пули. Однако, ничего такого не случилось, потому что вмешался Авель. Он заговорил на арабском, но из контекста Саша понял, что арабская речь незнакомца была так же понятна Авелю, как ему самому.
– Просто принеси нам хлеба, воды и покурить. И чтоб без наркоты. Понял? Нам нужен ясный ум. Взамен обещаем не бунтовать, а если нужна помощь вашим раненым – мы готовы помочь. Сбежать мы всё равно не сможем – ЦАХАЛ перекрыл все входы и выходы. Так ведь? А держать нас без толку в этом подвале тоже нет резона.
– Этот человек ливанец, – незнакомец указал дулом автомата в сторону Иеронима. – Он христианин. Так же, как вы. Христиане – наши враги. Так же, как ЦАХАЛ.
– Ливан ненавидит Израиль не меньше вашего, – парировал Авель. – А его дочь, Мириам, она из ваших. Боец.
– Мириам не родная ему дочь!
Взгляды незнакомца и Иеронима столкнулись. Некоторое время они соревновались в свирепости, и Иероним победил. Незнакомец пробурчал нечто неразборчивое в динамик своего мобильника, и через короткое время к ним в темницу явились пластиковые бутылки с водой, упакованные фабричным способом, твёрдые рассыпчатые лепёшки и пачка «Мальборо».
Они ели и пили в молчании, и еда показалась им на удивление вкусной, а вода – свежей. Курили с упоением. Авель с отсутствующим видом следил, как вентиляционное отверстие под потолком затягивает в себя дымное облачко. Глаза пустые. Подбородок твёрдый. Вместо живописных дрэдов на голове неаккуратные патлы. Там, где недавно блистал бриллиант, запеклась кровь. Но налитые плечи не опущены. Ноги и руки, как у Геркулеса. Тот, кто его так обкорнал, ровным счётом ничего не добился. Авель не подавлен, а всего лишь раздосадован и готов дать сдачи. О собственной внешности размышлять не хотелось. Привыкший к добротной одежде, чистоплотный Саша чувствовал себя оборванным и немытым бомжом.
Наевшись и отбросив в сторону исслюнявленный бычок, Авель снова повернулся к стене и, казалось, уснул. Тогда Саша обратил весь пыл своего нетерпения на Иеронима:
– Скажи, что мне делать!..
– Терпеть, а если потребуется, воевать и сражаться, как Иисус Навин, – спокойно отвечал Иероним.
– Как кто? – изумился Саша.
– Припомни Ветхий Завет.
– Ветхий Завет?! Да ты с ума сошёл что ли? Этот Иисус Навин не из еврейской ли истории персонаж?
Иероним улыбнулся.
– Хорошо хоть ты считаешь Ветхий Завет подлинной историей, а не враками.
– Ветхий Завет – еврейские истории, – горячился Саша. – При чём тут мы?
– Ты не любишь евреев? Как это пошло!
– Пошло? Нет, не пошло! Дело не в любви. Я бежал от войны.
И Саша снова заплакал.
– Ты – мужчина. Ты – глава семьи. Мужество и терпение – твой долг, – назидательно произнёс Иероним.
– Что ты несёшь?! Какой такой Ветхий Завет?! Посмотри, что творится вокруг! Я просил у них воды и пищи… Я разлучён с моей женой. Не знаю, живы ли мои дети…
Полагаясь на сострадательное терпение Иеронима, он мог бы говорить ещё час или два, но потолок над ними затрясся, словно кто-то со всего маху долбанул по полу первого этажа исполинским молотом. Из потолочных щелей побежали струйки цементной пыли. Воздух заполнился цементным смогом. Авель в своём углу закашлялся. Свет в крохотном оконце под потолком померк. Вдали что-то с грохотом осыпалось, и, наконец, наступила полная тишина. Лишь где-то вдалеке надсадно выли сирены воздушной тревоги. Вот она, война!
Саша затаился, накрыв голову полами рубахи, а Иероним извлёк из-под себя потрёпанную Библию.
– Библия… – пробормотал Саша.
– От войны не убежать тому, кто тащит её на своих плечах, – проговорил из своего угла Авель.
– И кто же её тащит? – вяло поинтересовался Саша.
– Кто-кто… русские! Мы с тобой тащим… Или ты еврей?
Саша поморщился. Он ждал нового удара. В пыльной темноте сидеть совсем страшно. Вой сирены раздражает. Очень раздражает! Сосущий страх вызывает тошноту.
– И был день, когда сыновья его и дочери его ели и вино пили в доме первородного брата своего. И вот, приходит вестник к Иову и говорит: волы орали, и ослицы паслись подле них, как напали Савеяне и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: огонь Божий упал с неба и опалил овец и отроков и пожрал их; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: халдеи расположились тремя отрядами и бросились на верблюдов и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе…
