– Джеффри Эпштейн умер в тюрьме, потому что насиловал детей. Мы же с тобой, Метин, просто хотим немного подзаработать. Ты позабыл, что я из Израиля, а не из Европы и, тем более, не из США. То есть местный, с Палестины.
– Палестина – не Израиль, Шимон. Местные называют эти места Сирией. Западной Сирией, восточной Сирией, какой угодно Сирией. Палестиной эти места называют европейские христиане, которые все сплошь приезжие. Да, их много, но это приезжие туристы с фотоаппаратами. Некоторые из них набожные, но это всё равно туристы. В то время как Израиль… – говоривший усмехнулся. Его смех, походивший больше на собачий лай, чем на выражение человеческой эмоции, очень не понравился Тише. – Израиль – это то, чего быть не должно…
Они немного помолчали. Тот, кого называли Шимоном, заскучал. Метин же, наоборот, ярился. Наконец, он не выдержал:
– Ты надеешься умереть не в тюрьме, а в каком-то другом месте, Шимон? После того как убил несколько сотен евреев, ты всё ещё надеешься на это?
– Я убивал вооружённых людей, которые, сложись обстоятельства иначе, убили бы меня. Это война, Метин. На войне как на войне.
– На войне в первую очередь гибнут именно дети, потому что они слабы, Шимон, и не могут держать в руках оружие. Я же не призываю тебя убивать этих детей и их мать, я просто прошу тебя задрать юбку старшему из детей. Тогда ты убедишься в том, что это мальчик.
Сказав так, Метин схватил Тишу за подол платьица, в которое тот был одет, и резко дёрнул. Мать громко закричала, забилась. Сестрёнка выскользнула из её рук на пол небольшого заблёванного фургона, в котором они в тот момент находились. Фургон остановился. На крики прибежали водитель и белокожий, рыжебородый пассажир водительской кабины. Метил несколько раз ударил мать по щекам и голове сжатым кулаком, потом он схватил сестрёнку и передал её в руки рыжебородого.
– Говорил я тебе держать их раздельно! – прорычал тот на иврите, который Тиша неплохо понимал.
А потом он куда-то унёс сестрёнку.
Дальнейшее Тиша помнил плохо. Он был слишком занят, помогая Шимону обтирать окровавленное лицо матери подолом своего порванного платья. Мать кричала и страшно билась. Она бодала своего мучителя в живот и ноги. Он звала сестру по имени. «Лиза! Лиза! Дочка!» – кричала она, пока её голос не охрип. При этом глаза её оставались пустыми. Они не выражали ни волнения, ни боли. От этого Тише казалось, что мать вовсе не волнуется о судьбе Лизы, а просто притворяется, чтобы ей дали банан или малиновый маршмеллоу.
На крики снова явился рыжебородый. Этот говорил по-английски, так что Тиша мало что понимал. Шимон называл его Дастином и просил вернуть истерящей женщине её ребёнка. Потом тот же Шимон принёс Тише какие-то плохо пахнущие обноски и тот надел их вместо рваного платья. Переодевание Тиши произошло уже в низкой комнате пыльного полуподвала – их первом пристанище. Там же их напоили солоноватой водой.
А потом случилась драка. В узкую щель между полотном двери и косяком Тиша мог видеть, как Дастин колотит Метина сначала кулаками по голове и груди, а потом ногами в живот. При этом Метин ревел и визжал, как огромный кобель бойцовой породы, но уже не по-английски, а на каком-то своём собачьем, пока непонятном Тише языке. При этом синие татуировки на его плечах и груди сделались красными.
Расправу прекратил обстрел. Пол и потолок вздрогнули. После страшного грохота наступила ватная пыльная тишина. Фигуры Метина и Дастина скрылись в пылевом облаке. Дверь, за которой прятался Тиша, бесшумно треснула. В разные стороны брызнули щепы. Тиша уцелел, но в его мать вонзилось несколько острых щеп. Тиша очень испугался, увидев на её руках алые пятна. Мать схватила Тишу и перепачкала его всего этим алым. А потом их обоих схватил Метин. Когда он тащил их, было очень страшно, но страх быстро прошёл, потому что в том подвале, где они вскоре оказались, прятались и другие женщины со своими детьми. Одна из них держала на руках сестру Тиши. Многие из детей плакали, но никто из взрослых не реагировал на их плач должным образом. Казалось, эти взрослые не испытывали перед своими детьми чувства вины. Они просто беспокоились о них: подносили к губам воду, которую делили между всеми поровну, прикрывали головки от сыпящихся с потолка мелких камешков.
Увидев свою дочь, мать перестала кричать. Вцепившись в неё, она замолчала навсегда. Глаза её остановились, и вскоре Тиша понял важное: его заботливая, постоянно испытывающая чувство вины, мама больше не способна заботиться ни о себе, ни о своих детях. Да и ему самому на чувство чьей-либо вины рассчитывать не стоит. И Метин, и Дастин, и все остальные ни в чём перед мальчиком Тишей не виноваты и ничего ему не должны.
Через некоторое время человек с бархатными глазами напоил их солоноватой водой, накормил рисом, мясом и какими-то продолговатыми твёрдыми приторно сладкими ягодами. Тиша попытался отказаться от ягод и мяса, но человек с бархатными глазами не принял его отказа.
– Ешь. Ты должен наесться впрок. Неизвестно когда ещё придётся нам поесть.
