В остальном бомж выглядел как персонаж с полотна из экспозиции Харьковского художественного музея. Да, русские художники умели с особенным смаком живописать нищих. Нищие во все времена – изнанка жизни, её подноготная, отражение сути, так сказать.
Авель навидался нищеты в Газе. То была застарелая, нагноившаяся трагическая нищета, нищета хаоса, когда человек, надолго застрявший на рубеже адского пекла, одним ударом судьбы оказывается за гранью добра и зла. Видел он бродяг и под Харьковом. Голодные, потерявшие кров люди, больные, на грани безумия, как видения из чьего-то кошмара.
Сейчас же перед ним явилась не автохтонная американская нищета. Эта борода в колтунах, изъязвлённые какой-то заразой руки и босые ступни, рваная, утратившая цвет одежда, резкий смрад – всё не эксклюзивно американское, а скорее посконное, российское. А запах! Обосновавшийся у входа в приличный магазин мужчина мог бы послужить моделью для Верещагина, Маковского или Репина. Ну не было в нём ничего американского.
Выносливая и мужественная Мириам, наморщив нос, проскочила мимо нищего. Иннок последовал за ней. Авель остался и несколько минут наблюдал, с какой жадностью этот одинокий человек поедает дарованный ему сэндвич. Бомж слизнул с грязной ладони последние крошки, облизал пальцы. Сердце Авеля ёкнуло. Отец! Как же так получилось, что вдали от родного Харькова нищий, опустившийся, никому не нужный человек смахивает крошки с ладони и облизывает пальцы так же, как его отец? Разве может статься такое или происходящее злой морок, вызванный неосознаваемой тоской по отцу?
– Ну что же ты, Авель? – громоздкая фигура Иннока воздвиглась неподалёку, препятствуя вращению стеклянных дверей.
Этот чисто по-русски испытывает отвращение и страх перед нищетой. Этому хочется отвернуться, убежать, убедить себя в том, что такого не бывает.
– Пойдём, – тихо отвечает Авель, и они заходят в магазин.
Миновав стеклянные двери, они погрузились в насыщенную парфюмерными ароматами атмосферу. Где же Мириам? Ах, вот она! В глазах забавная собачья алчность.
В дальнем углу зала за кассой с гаджетом в руках расположилась скучающая блондинка лет тридцати пяти – четвёртый человек, встреченный ими в этом оберегаемом Господом городе. В её приветственной улыбке читалось искреннее обаяние человека, желающего заработать на продажах. Тишина, парфюмерный запах, ряды рейлов, заполненные новой нарядной одеждой, в стеклянных витринах и на прилавках аксессуары – сумочки, кошельки, перчатки, бельё, галстуки, платки, зонты, да мало ли что ещё! Над красивыми одеждами под потолком вилось сизое облачко. Сигаретный дым придавал запаху духов чарующий привкус ленивой распущенности.
– Милости прошу! – проговорила женщина, закуривая новую сигарету.
Рядом с кассой Авель заметил полупустую бутылку калифорнийского и полный бокал. Авель залюбовался богатым тёмно-багровым оттенком напитка.
– Рада, что вам надоел стиль «милитари», – продолжала продавщица. – Всё можно мерить. Вы оба счастливцы – носите самые ходовые размеры. Рейлы с мужской одеждой в правой части зала. Не стесняйтесь. Мы здесь стараемся не замечать войны и, кажется, у нас это неплохо получается.
Сказав так, она снова погрузилась в чтение гаджета. Авель застыл в нерешительности, в то время как Мириам отправилась в путешествие между рейлами. Скоро она скрылась из вида. Некоторое время до Авеля доносилось лёгкое позвякивание металлических вешалок.
– Как думаешь, Авель, не купить ли мне платье? – услышал он вскоре.
– Думаю, надо купить, – улыбнулся он.
– Синее?
– Ой, только не синее! Синий – цвет несуществующей демократии. Осточертело это лицемерие!
– Тогда белое.
– Думаешь, нам пора венчаться?
– Дедушка сказал после войны. И Яхоэль…
– Только вот не надо о Яхо сейчас. Он отличный боец, но в остальном…
– Не стыдно ревновать меня к ребёнку?
– Не такой уж он ребёнок. Семнадцать лет – уже не детство. Я в семнадцать лет…
Авель вдруг вспомнил Харьков, свой первый автомобиль марки «ауди», на котором он ездил, ещё не имея водительских прав. Свобода, ограничиваемая лишь необременительным недовольством отца. Тогда он закуривал где и когда заблагорассудится, позволял себе садиться за руль нетрезвым, не имея прав, не особо заботясь о возмездии со стороны государства, считавшего подобные поступки хоть и грехом, но не большим. В те времена самым большим и самым обидным наказанием для него являлся отцовский подзатыльник.
Снизу, от диафрагмы к горлу поднялся ком, который можно выдохнуть только со слезами. Ему стало трудно дышать. В попытке сдержать рыдание Авель схватился за горло. В глазах щипало.
Его вынесло наружу потоком сквозняка. Он сделал глубокий вдох – один, другой, третий. К привычному запаху прелой листвы примешивался знакомый ананасный душок.
– Яхо! – выдохнул Авель.
Мальчишка стоял перед ним навытяжку, как рядовой перед старшиной на плацу.
– Что ты делаешь здесь, Яхо?!
– Почему ты никогда не рад меня видеть? А ведь меня прислал командир. Он ждёт нас вместе с Мириам.
Сказав так, Яхо взялся за ручку двери, ведущей в магазин.
