– Честно говоря, я не верю, что Кейлеб Стоун лишил себя жизни из-за угрызений совести, – добавил Монк. – Он испытывал не одну только ненависть. Мне неизвестно, какое другое ужасное чувство разъедало ему сердце или живот, или, может быть, и то, и другое, но он точно находился в каком-то неистовом расположении духа, переживал какую-то боль, куда более утонченную, чем простое сожаление. Но разве это что-нибудь значит теперь? – Он обвел собеседников медленным взглядом. Тень, набежавшая на его глаза, и весь его горестный вид отвечали на этот вопрос лучше всяких слов.
Никто из присутствующих не пожелал выразить вслух свое согласие с детективом. Но оно, казалось, витало в воздухе, наполненном неярким светом стоящих на столе свечей, отражавшимся от серебряной посуды и переливавшимся кроваво-красными оттенками в бокалах с вином, к которому до сих пор не притронулся ни один из них.
– Если это не было самоубийством, значит, речь идет либо о несчастном случае, либо об убийстве, – заявил Рэтбоун, взглянув в сторону Эстер. – Вы полагаете, все произошло так, как говорил Рэйвенсбрук?
– Нет, – уверенным тоном ответила девушка. – Возможно, все получилось случайно, но если так, то почему он не закричал, когда Кейлеб набросился на него?
– Действительно, – медленно проговорил юрист. – Он просто не мог не закричать. К тому же, если верить его словам, они какое-то время боролись – возможно, всего несколько секунд, но между ними явно произошла схватка.
– Во время которой лорд Рэйвенсбрук пытался помешать Кейлебу ударить его ножом, – вступил в разговор Уильям. – И ему в принципе это удалось. Его раны не назовешь тяжелыми. А вот Кейлеб погиб по какой-то странной случайности… – Лицо его исказилось в гримасе.
– Если Кейлеб напал на него, почему Майло не закричал сразу? – вновь спросила мисс Лэттерли.
– Не знаю. Может, он до последней минуты надеялся, что справится с ним один и конвойные ничего не узнают? – предположил Рэтбоун. – Если б об этом случае узнали в суде, он обернулся бы неопровержимой уликой против Стоуна, причем для этого даже не потребовалось бы официального заявления: характер нанесенных Рэйвенсбруку ранений говорит сам за себя.
– При данных обстоятельствах это выглядит неразумно, – возразил Монк.
– Люди часто ведут себя неразумно, – ответила медсестра. – Но, по-моему, никто не будет заниматься столь хитроумными умозаключениями в пылу неожиданной схватки. Если б на вас кто-то ни с того ни с сего набросился, вы бы стали размышлять о подобных вещах? О чем еще могли бы вы подумать, кроме как о самозащите? Если нападающий вооружен, значительно моложе и сильнее, к тому же вам известно, что ему уже приходилось убивать и ему нечего терять, потому что его могут повесить, если он попадется, – стали ли бы вы вообще о чем-то задумываться, вместо того чтобы бороться за собственную жизнь?
Оливер прикусил губу.
– Если бы Кейлеб Стоун напал на меня, мне бы в голову не пришло никаких других мыслей, кроме как о том, как остаться в живых, – согласился он, скривившись. – Но я ведь не прихожусь ему отцом…
Детектив пожал плечами, но взгляд его выражал теперь какое-то болезненное воодушевление.
– Когда я гнался за ним по берегу реки, я вообще ни о чем не думал. Мной целиком овладела лишь слепая решимость поймать его, – рассказал он. – Я почти не обращал внимания даже на боль от ушибов и вывихов до тех пор, пока не закончилась погоня.
Рэтбоун перевел взгляд на Эстер.
– Вы уверены, что он не закричал сразу вслед за тем, как у него прошло потрясение после внезапного нападения Кейлеба? – уточнил он. – Возможно, ему сначала пришлось отбиваться, прежде чем он пришел в себя.
– Я обнаружила у него шесть отдельных ран, – ответила девушка. – Но все они остались чистыми. Через день или два у него, возможно, появятся еще и синяки, а одежда была немного изорванной, как будто после схватки. Но Кейлеб получил лишь одну настоящую рану – порез поперек горла, ставший для него смертельным.
– К чему вы клоните? – подался вперед хозяин дома. – По-вашему, Рэйвенсбрук ошибся или солгал, когда речь шла о важных подробностях?
– Мне так кажется. Да, я думаю, он солгал, – ответила мисс Лэттерли довольно уверенно. – Я только не понимаю зачем.
Слушая их, Уильям не торопясь потягивал портвейн, переводя взгляд с одного собеседника на другого.
– Вы хотите сказать, что он сначала довольно долго боролся с Кейлебом, а лишь потом позвал на помощь? – настойчиво спросил Рэтбоун свою гостью. – Но по какой причине? Если речь идет не о самоубийстве и не о несчастном случае, то получается, что вы обвиняете Рэйвенсбрука в умышленном убийстве. Зачем ему это понадобилось? Уж не для того ли, чтобы спасти Кейлеба от виселицы? Это же нелепо!
– Значит, в этой истории что-то остается неизвестным для нас, – ответила Эстер. – Что-то такое, что придает ей смысл… или хотя бы делает ее понятной с точки зрения человеческих чувств.
