Иван замирает, глядя на меня затуманенно и дико, всматривается в мое лицо, словно выискивая там что-то, очень нужное ему…
А через мгновение рычит сквозь зубы несдержанно, матерно, и в один шаг перемещает нас в ванную комнату. Захлопывает дверь, сажает меня на стиралку, резко, за бедра поддергивая к себе ближе. Не давая мне, оглушенной сменой локации, опомниться, снова наклоняется и целует. Теперь уже совершенно не сдерживаясь, вовлекая меня в такой ураган, что из головы мгновенно вылетают все оставшиеся там предохранители.
Больше я ничего не помню, ни о чем не думаю, он не позволяет мне это сделать, безжалостно зацеловывая, сминая, терзая своими губами, руками, собою. Это какое-то умопомрачение, помешательство, безумие!
Я горю в его пламени, я умираю!
Стена на спиной, кафельная, холодная, совершенно не остужает. Огромный мужчина, так умело и жадно терзающий меня, неумолим. Он не позволяет мне опомниться, оттолкнуть, да что там! Он даже крикнуть мне не позволяет, в какой-то момент просто закрыв жесткой ладонью губы и неистово жаля горячими поцелуями шею и грудь.
Я только бессильно хватаюсь за его мощные плечи, выгибаюсь и отдаю ему все, что он хочет забрать сейчас.
Все отдаю.
И, уже отключаясь в момент полного и окончательного безумия, ловлю себя на нехватке кислорода… Как при гибели, когда тонешь, и нет тебе спасения. И солнечный свет становится все более блеклым, растворяясь в толще воды над головой.
Наверно, именно это чувствуют тонущие люди.
Последнее, что они видят. И последнее, что они ощущают.
Я утонула.
В нем.
Мне не спастись, боже…
23
Трясти после случившегося перестает далеко не сразу. Ловлю губами раскаленный воздух, бессмысленно глядя прямо перед собой и ничего, вообще ничего не видя!
Иван сжимает меня по-прежнему крепко, не позволяя дернуться, застыв каменной глыбой напротив.
Его дыхание на моих губах все еще обжигает, а мощная, широкая грудь — горячая, словно печка, но, несмотря на это, в сознание я прихожу первая.
В глазах темно, и это хорошо, потому что смотреть сейчас на Ивана, в его лицо — просто невозможное испытание! С ним я точно не справлюсь.
А вот во мраке…
Крепче зажмуриваюсь и изо всех сил упираюсь ладонями в его огненно-жаркую кожу, дышу тяжело и прерывисто.
Но Иван не шевелится и вообще никак не торопится освободить меня, и сердце принимается судорожно колотиться в груди. От ужаса, от дичайшего страха, что не отпустит! Не подчинится! Не захочет освободить! И, может, наоборот, решит… продолжить… Кто ему помешает в этом случае?
Сева, бессмысленно пялящийся сейчас в экран телевизора?
Соседи, если вдруг мне придет в голову дикость крикнуть и позвать на помощь?
Никто. Никто мне не поможет.
Я наедине с сильным, жестоким, беспринципным, как выяснилось, мужчиной.
Со зверем наедине.
И нет выхода из этой ловушки!
Упираю ладони сильнее, принимаюсь, на эмоциях и ужасе, биться в руках Ивана, словно птица в силках, бормочу сбивающимся сиплым голосом:
— Нет… Нет… Отпусти! Отпусти меня!
Век не размыкаю, страшно очень, страшно, страшно, страшно!
Тело, все еще трясущееся от афтешоков нежеланного удовольствия, что заставил испытать этот жуткий человек, начинает дополнительно дергать дрожью ужаса. Одна реакция накладывается на другую, и мозг окончательно дурманит пеленой кошмара наяву.
Из-за этого повышаю голос, лихорадочно шепчу уже что-то вообще несвязное:
— Я не… Нет… Нет… Мне к Севе… Нет…
В это мгновение Иван придерживает меня за подбородок, силой заставляя поднять лицо выше. Жмурюсь, крепко сжимая губы.
— Открой глаза, Алина, — тихо приказывает Иван, и я… Подчиняюсь. Ему невозможно не подчиниться.
А глаза у него светлые… Как я раньше не замечала? И так странно: волосы темные, а глаза совсем светлые…
Заторможенно моргаю, словно загипнотизированная этой необычностью, а Иван серьезно и жадно изучает мое запрокинутое к нему лицо, и зрачки таких странных глаз чуть расширяются… Это красиво…
— Какая ты… — хрипит он, проходясь подушечкой большого пальца по подбородку и чуть касаясь нижней губы, — надо же…
Он склоняется ниже, и я понимаю какой-то, еще не до конца атрофировавшейся частью мозга, что Иван сейчас меня поцелует… Опять… И я хочу этого, жду… И страшно, до жути, боюсь!
И без того выплыть не получилось, а теперь совсем утону…
Эта самая, не до конца атрофировавшаяся часть мозга подает команду, губы шевелятся в слабом, беспомощном:
— Нет…
— Почему нет? — шепчет он, остановившись буквально в каком-то сантиметре от опаленной жадным дыханием кожи губ.
— Я… Я замужем… — Глупо говорю я и замолкаю, сама поражаясь сказанной нелепости.
После всего, что между нами было только что, после того, что он со мною уже сделал, вспоминать от замужестве смешно.
Ивану, по крайней мере, точно смешно.
Он кривится в усмешке, затем чуть толкается пахом вперед, давая мне осознать всю глупость возражения и своего поведения.
