Но мои оправдания никому не интересны…
22
Иван смотрит на меня, и взгляд его становится все темнее и глубже. Забирает мою, и без того весьма условную, волю, подчиняет. Я замираю, глупо вцепившись ногтями в уже порядком расцарапанные обои на стене позади.
Горячие пальцы на подбородке. Удерживают, применяя минимальную силу, даже не силу — легкое усилие, направленное лишь на то, чтоб обозначить намерение. Он не позволит мне отвернуться, спрятаться не даст.
— То мент этот, — продолжает говорить Иван, задумчиво, медленно, словно размышляя над тем, что происходит, — то врач в больничке…
Какой врач?.. О чем он? И вообще… Что говорит такое?
Надо спросить, но голоса нет, и сил нет на то, чтоб эти панические мысли, что кружатся в голове, конвертировать в слова.
— В школе еще… Тот мужик, что подвозил…
Тяжесть взгляда прибивает к стене, уже горячей от моего внутреннего жара.
Я хочу слиться с ней, хочу просто провалиться куда-нибудь, только бы не чувствовать его так близко, так интимно. Не дышать его запахом, одуряющим, горячим, словно песок пустыни, и терпким, словно морская соль. Я тону в этом всем: в общей опасности ситуации, в его хриплом медленном шепоте, грубости его пальцев, жесткости его взгляда…
— И вот еще один… Слишком много для скромной училки, а? Не считаешь? А что мой брат по этому поводу говорил?
Иван усмехается, пугающе холодно. И эта эмоция на контрасте с жаром взгляда, заставляет задрожать. Ощущаю, как мурашки по коже скачут, а губы сохнут еще больше.
Мне надо возразить ему, надо что-то говорить… Он такой бред же несет…
Подвозил… Кто? Когда? Единственный раз меня отец Левашова подвез, тот самый, что купил нашу машину… Чисто случайно, возле школы встретились… Почему я не могу этого сказать? Почему молчу и умираю от какого-то первобытного страха и волнения рядом с братом моего мужа?
А он?
Зачем он говорит это все?
Зачем так ведет себя?
Держит, не позволяя отвернуться?
Смотрит?
И ноздри его ревниво и гневно подрагивают…
К чему эти эмоции?
Я же… Я же не хочу этого… И эмоций этих… И взгляда этого, слишком внимательного, слишком… Все слишком!
— Хотя… — тут Иван наклоняется еще ниже, с высоты своего роста нависая надо мной, довлея, сознательно или нет, упирает вторую ладонь, крупную, тяжелую, рядом с лицом в стену, — я их понимаю… И его понимаю…
Что?
Я уже потеряла нить, слишком оглушенная происходящим, моргаю удивленно, пытаясь понять, о чем он сейчас.
О Севе?
Что он спросил только что? Что сказал?
— Понимаю… — хрипло шепчет Иван, и горячее его дыхание на моих губах уже чересчур интимно. И надо отвернуться, и прийти в себя, наконец… У меня там Сева…
Цепляюсь за эту мысль, за имя мужа, как за последнюю соломинку, способную удержать, но тут Иван еще сильнее сокращает расстояние между нами, прижимаясь губами к моему рту.
И соломинка рвется.
У меня сразу же подкашиваются колени, отказываясь держать дрожащее тело в вертикальном положении, но Иван не дает мне упасть.
Не прекращая целовать, подхватывает за талию и рывком протаскивает по стене вверх, с легкостью отрывая меня от пола.
Я ничего не могу поделать с этим, вообще, кажется, не понимаю, что положение мое становится еще более шатким.
Слишком уж горячие у Ивана губы, слишком жесткий поцелуй.
Он не целует, он словно подчиняет меня, сводя с ума напором и какой-то отчаянной, безумной искренностью.
Меня никогда так не целовал муж. Ни в самом начале наших отношений, когда ухаживал, ни во время медового месяца… Ни, тем более, после.
Иван словно с ума сходит, поглощая любой возможный протест, сжимает своими крепкими ладонями с такой силой, что даже вздохнуть не могу, не то, что высказать протест.
Мне жарко, душно, невероятно горячо везде. Особенно там, где он касается. А касается он, кажется, везде. По всему телу чувствую огненные тиски его рук. Они плавят меня, сводят с ума, лишают воли и сил.
Я просто не способна сейчас ничего сделать, я ему и отвечать не могу, даже если бы и хотела, слишком он напирает, бесцеремонно вторгаясь на чужую территорию и забирая, захватывая ее себе.
Растерянно вишу в его объятиях, уступая этому напору, заражаясь так ярко транслируемой похотью, диким, каким-то отчаянным желанием.
То, что я сейчас испытываю, невероятно отличается от любого моего предыдущего опыта. Настолько, что даже сравнивать не получается. Это все новое для меня. И потому обескураживающее.
Не понимаю, что делать, как остановить это все.
А надо же остановить… Боже, что он делает со мной? Как он?..
На мгновение Иван отрывается от моих губ, словно позволяя прийти в себя, сделать глоток воздуха, не отравленный его яростной страстью, и я хочу этим воспользоваться, чтоб сказать «нет»…
Но в эту же секунду он легко, играючи, перехватывает меня, сажая на себя полностью, подбрасывает чуть выше, словно ребенка, и жадно лижет шею возле уха.
И я забываю все слова, выгибаюсь невольно, не в силах контролировать свое тело. То, что он делает — круче поцелуя даже! Интимней! Острей!
Сквозь сжатые губы вырывается стон, оглушающе звучащий в полной тишине квартиры.
