— То тот зайдет, то этот, — вздохнул Михаил. — Особенно Юрка любит прикладываться.
Юра Макунин был заместителем Петрова. Кому к бутыли прикладываться, как не ему. Татьяна, жена Петрова, тоже часто заглядывает сюда, но она предпочитает шампанское.
— Вы что у себя в «Лире» пьете, водку? — посмотрел на меня Петров.
— Всё, — сказал я. — Тоже много людей заходит.
— Да, мне говорили, — усмехнулся в усы Петров.
«Алексей», — догадался я.
— Не только, — сказал Петров. — Вы там полегче на поворотах. Занесет.
Я пожал плечами.
— Принеси мне воспоминания Веретенникова, — посмотрел в окно Михаил. — Интересные?
— Могли быть интереснее, — не стал я врать. — При такой интересной жизни можно было живее написать.
— А так часто бывает, — поднял вверх указательный палец Михаил. — Об интересной жизни пишут неинтересно, а о серой, вроде твоей, завлекательно. — Он хихикнул.
В этом был весь Петров. Сказать гадость близкому человеку — самое милое дело. И не только близкому.
— Я же любя, — сказал Петров. — Кто тебя прикроет в нужный момент? Кроме меня, никто.
Я кивнул. Петров тоже не прикроет, но хотя бы не отдаст на растерзание. Или все же отдаст?
— По обстоятельствам, — усмехнулся Михаил. — Секретаршу себе уже присмотрел?
— Пускай Алексей Павлович присматривает. Меня и так все устраивает.
— Не скажи, без секретарши скучно. Моя Татьяна всех бы уволила, а я защищаю. Овечки.
Ольга меньше всего была похожа на овечку. Да и другие секретарши, которых я видел. Ирина, кстати, вполне может за себя постоять. Почему Кроликов ее не берет?
— Боится, — сказал Петров. — Она хваткая бабенка, вроде Ознобишиной. Мне такие нравятся.
— С Ознобишиной часто встречаешься?
— Реже, чем хотелось бы, — хмыкнул Петров. — Татьяна все время на стрёме. Как она чует, что у меня сегодня встреча с Зинкой?
— Шестое чувство, — кивнул я. — У тебя развлечение, а у нее борьба за существование. Разные вещи.
— Да, разные... — побарабанил пальцами по столу Петров. — Писателю без любовниц нельзя, но они этого не понимают. Хоть бы ты объяснил.
— Кому? — удивился я.
— Татьяне. Она тебя послушала бы.
Как раз вчера Татьяна, столкнувшись со мной в коридоре редакции, спросила, не знаю ли я писательницу Ознобишину.
— Плохо, — сказал я. — Пару раз на вечерах в Доме литераторов встречались.
Зинаида, кстати говоря, мне нравилась. Но у нее Петров. И Татьяна. Вступать на эту скользкую дорожку мне не хотелось.
— И не надо, — сказал Миша. — У тебя жена, сын, рыжая верстальщица. Приставал к ней?
— Нет.
— И напрасно. Они любят, когда пристают. Я заканчиваю роман, а деталей не хватает.
— Каких деталей?
— Любовных! — с укоризной посмотрел на меня Петров. — Приходится у других занимать. Ты, кстати, на эту роль не годишься.
— А кто годится?
— Есть людишки. Так вы, значит, генеральское ружье уже выпили?
— Выпили, — кивнул я. — Водка в нем была плохая, но разве это нас когда-нибудь останавливало?
— Да, водка плохой не бывает, — согласился Петров. — Ее бывает мало и очень мало. Лично я, пока всю не выпью, не останавливаюсь.
Эту особенность Михаила Петрова я знал. Выпивал он, как в одном старом анекдоте, до бесконечности.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Хутор
1
Генерал Веретенников был не единственным генералом, пожелавшим издаться в «Современном литераторе». Я хоть и проводил большую часть времени в «Литературной жизни», в издательство приходил почти каждый день. Вепсов ни один издательский проект не запускал без моего одобрения.
— Ну и где ты шляешься? — спросил он, когда я появился в его кабинете. — Книгу издать надо.
— Одну?
— Пока одну, а там и вторая нарисуется. От генерала Иванова вчера приходили.
— Какого Иванова?
— Того самого, Федора Николаевича. Который собственную партию организовал.
Об этом Иванове я кое-что слышал. Это был генерал новой формации, который мог не только воевать, но и рулить страной. Во всяком случае, так ему казалось.
— Если он идет в политику, без книги не обойтись, — согласился я. — Рукопись принес?
— Сегодня принесет, в пятнадцать ноль-ноль, так что не сбегай. Познакомиться хочет.
Я посмотрел на кота Тимку. Тот спал, что называется, без задних ног. Для меня Тим в вопросах книгоиздания был чем-то вроде талисмана или, если хотите, оракула. Если он при упоминании о новой книге просыпался и поднимал голову, я настораживался: в этом случае с книгой обязательно возникали проблемы.
Сейчас Тим даже не шевельнул кончиком хвоста.
— Издадим, — сказал я. — Тираж три тысячи?
— Пять.
— Тем лучше. Реализацию, как я понимаю, они берут на себя.
— Об этом речь пока не заходила.
— Так ведь политика! — поднял я вверх указательный палец. — У них малых тиражей не бывает.
Поднимать палец вверх я научился одновременно у Вепсова и Петрова. У обоих этот жест появился, похоже, с молоком матери, я его приобрел с годами. Неизвестно, правда, во благо или во вред.
— Обезьянничанье всегда во вред, — сказал Вепсов. — И палец у тебя короток.
У самого Вепсова указательный палец тоже короткий. А у Петрова увечный. Но поднимали они его вверх весьма охотно.