Начальник уездного управления коммуникаций лично позвонил Бритому Ли, чтоб сообщить, что главная улица поселка — эта большая транспортная артерия — забита уже целый месяц, что не могло не сказаться самым отрицательным образом на экономике уезда. Тао Цин тоже набрал номер Бритого Ли и сказал, что если такая влиятельная фигура не сможет управиться с подобным делом, то это сильно повредит не только самому Ли, но и репутации всего уезда. Ли заржал в трубку: мол, пусть беснуются. Тогда Тао Цин напомнил, что женщин колобродит и так уже тридцать штук, если не пресечь это сейчас — будет больше.
— Да чем больше, тем лучше. Как говорится, больше блох — меньше боишься, что тяпнут, — ответил Ли.
Некоторые из протестующих действительно спали с Бритым Ли, другие только были с ним знакомы. Находились и такие, что раньше и в глаза его не видели. Но несколько спавших с ним женщин на самом деле думали, что дети их родились от Бритого Ли. Уверенности им было не занимать. Посовещавшись, они решили, что протестовать перед офисом выходит очень утомительно и совершенно бестолково, лучше уж сразу в суд.
В тот день, когда Ли превратился в обвиняемого, в суде было не протолкнуться. Сбежав с церемонии открытия дочерней фирмы, он, смеясь, прорезал толпу и вступил в зал заседаний, словно жених — в костюме, кожаных ботинках и с красным цветком в петлице. Потом он прошествовал на скамью подсудимых, будто и вправду собирался выслушать обвинение. Там он провел два веселых часа, увлеченно слушая рассказы женщин, как ребенок — сказки. Когда те, заливаясь слезами, расписывали, как им хорошо было с Бритым Ли, он покрывался счастливым румянцем. Иногда он даже удивленно вскрикивал:
— Правда?
Через два часа он устал. Рассказы женщин начали повторяться, но число их еще не перевалило даже за половину. Ли решил, что этого вполне достаточно, и поднял руку с просьбой дать ему слово. Получив согласие судьи, он осторожно извлек из нагрудного кармана свой козырь — свидетельство об операции десятилетней давности.
Когда судья взял в руки документ о перевязке и прочел его, то заржал, обхватив живот, и не мог остановиться минуты две. Потом он объявил, что Бритый Ли невиновен, потому что больше десяти лет назад сделал перевязку и с тех пор начисто утратил способность к деторождению. В зале на несколько минут воцарилась гробовая тишина, а потом он взорвался гомерическим хохотом. Тридцать истиц застыли с открытыми ртами и, выпучив глаза, начали переглядываться. Тогда судья сообщил Бритому Ли, что он имеет право обвинить их в клевете и мошенничестве. Штук десять женщин тут же стали белее простыни, а две даже грохнулись в обморок. Четверо заревели в голос, а трое попытались сбежать, но народ затолкал их обратно. Но те несколько, что на самом деле спали с Бритым Ли, повели себя совсем по-другому: они заявили, что не согласны с решением суда и намерены подать в вышестоящие инстанции. Пусть дети и не от Ли, но уже одного того, что он с ними спал и лишил их драгоценной девственности, будет достаточно, чтоб добиться своего. Они пойдут в суд на ступень выше, если там дело не выгорит, то будут подавать апелляцию в провинциальный суд, а если и там не выйдет — то в Верховный суд в Пекине. А то и в Гаагу.
Народ стал подливать масла в огонь:
— Давайте-давайте, обвините его в том, что он вас поимел. А он вас обвинит в том, что это вы его поимели. Хотите, чтоб он из вас целок обратно сделал — так почему бы вам ему девство не вернуть?
В суде стало шумно, как в курятнике. Народ весь встал на сторону Бритого Ли и поливал помоями обманщиц, которых суд должен был, по общему мнению, наказать в соответствие с законом. Как судья ни колотил по столу, как ни орал — ничего не помогало. В конце концов Бритый Ли поднялся со скамьи подсудимых и поклонился в пояс всем собравшимся. Народ стал мало-помалу стихать. Тогда Ли сказал:
— Дорогие земляки! Благодарю вас, благодарю… — Он вытер растроганные слезы и продолжал: — Без вашей, друзья, поддержки сегодня б все так не обернулось. Скажу вам нынче от сердца: я ведь и правда перетрахал кучу баб, да что толку? За все это время так и не встретил ни одной девки… — Лючжэньцы заржали, хватаясь за животы, и одобрительно закричали. Ли махнул рукой, веля замолчать, и закончил мысль: — Я ведь почему решил перевязаться? Все потому, что женщина, которую я любил, вышла замуж за другого… С тех пор я махнул на себя рукой, стал жить без оглядки, стольких перетрахал, а какого хера? Трахал-трахал, одни потаскухи мне и попадались. Я сегодня только понял: сказать по-простому, так если целку в постель уложить — вот это значит по-настоящему с женщиной переспать. Сказать покрасивше — так только с той, что тебя на самом деле любит, по-настоящему и выйдет. Так ведь ни одна падла меня искренне не любила! Трахай не трахай, все одно. Как будто сам с собой трахаешься.
Лючжэньцы дыхание не успевали перевести от смеха. По залу суда волнами проносились вздохи и хохот. Ли разозлился и, замахав руками, проревел:
— Я не шутки с вами шучу…
