Когда народ потихоньку замолк, Ли, тыча себя в грудь, произнес со всей искренностью:
— Я вам о наболевшем… — Он отер увлажнившиеся глаза и снова завел: — Сказать по правде, я уж разучился ухаживать. Крутил любовь, да все без толку. Почему? Потому что я распущенная тварь… Ведь, когда ухаживаешь, девушки всегда подпускают немножко эмоций, а я-то уж от этого бешусь знатно. Могу не сдержаться, да и ругнуть ее пару раз. Или мать ее. Вот ору я «мать твою», и что по-вашему? Так пару раз прикрикнешь — смотришь, и нет уже девушки! — Тут Ли остановился на секунду и с горькой усмешкой продолжил: — Почему? Потому что я уже привык спать с женщинами за деньги. Разумеется, за мои бабки они ко мне льнут. Это ведь как в бизнесе — какая тут любовь. Я уж и забыл, как женщин уважать. Вот и не могу ухаживать. Какой же я несчастный!
Под оглушительный хохот лючжэньской толпы Ли завершил свое выступление. Он промокнул глаза, вытер рот и, показывая в сторону истиц, великодушно произнес:
— Ведь и им непросто. Целый месяц буянили у меня под окнами. Будем считать, как будто это они месяц на меня работали…
Обернувшись, он бросил какому-то подчиненному:
— Известите главного финансового директора, что нужно выплатить каждой по тыще юаней. Будем считать, что это зарплата за месяц.
Лючжэньцы издали радостный крик, и у истиц отлегло от сердца. Они выдохнули и подумали про себя, что пусть курицу стянуть не удалось, зато они не потеряли на этом ни зернышка риса, да еще и заработали на целую пригоршню. Ли под одобрительные возгласы с сияющим лицом покинул зал суда и нырнул в свой красный седан. Потом он обернулся, помахал толпе рукой на прощанье и опустил стекло, чтоб махать все время, пока не скроется из виду.
После этого случая Ли стал еще больше ценить свое свидетельство о перевязке. Ведь это опрометчивое решение избавило его нынче от стольких хлопот. Он подумал, что много всего хорошего совершается на свете совершенно случайно. Ли аккуратно вырвал свидетельство из больничной карточки, велел его изящно оформить и повесил у себя между картинами Ци Байши и Чжан Дацяня*.
Народ в поселке был уверен, что перевязка была для Бритого Ли мудрейшим решением. Ведь если б он тогда не перевязался, то сколько бы маленьких Ли бегало уже по улицам и переулкам Лючжэни — одному Богу известно. А ведь были бы среди них и светловолосые, и голубоглазые.
И вот народ пустился фантазировать, сочиняя удивительную легенду о перевязанном Ли. Историю о его разбитом сердце и его злосчастной операции выписывали самыми сочными красками. Рассказывали, что он, накинув на шею пеньковую веревку, решил повеситься на ближайшем дереве, но веревка оборвалась. Ветка, кстати, тоже сломалась, и Ли распластался в уличной пыли. Потом он решил утопиться в речке, но, спрыгнув, вспомнил, что умеет плавать. Выкарабкавшись на берег, Ли сказал: «Мать твою, опять не умер». Тогда он вернулся домой, скинул штаны и, вытащив из них свое хозяйство, распластал его на кухонной доске. Потом он схватился за тесак и уж думал было оттяпать все с концами, но вдруг захотел пописать. После этого ему стало жаль своего прибора. Тогда он достал перочинный ножик, собираясь отрезать себе яйца. Те сжались от этого в одно, и Ли умилился им до невозможности. Он так и не сумел их отчекрыжить. Вот как он оказался в больнице на операции по перевязке.
Когда слухи разнеслись по всему поселку, народ снова вспомнил о Линь Хун. На нее стали показывать пальцем, и многие жалели ее, а другие не одобряли. Некоторые злорадные бабы говорили, что Линь Хун, может, и выглядела умницей, а на деле оказалась дура дурой — красивая, но несчастливая. Но мужики защищали ее и говорили, что никто своего будущего не знает, даже гадалка и та только другим гадает, а себе — ни-ни. Еще говорили, что если б все обладали даром провидения, то и император не потерял бы в свое время престола, а Линь Хун ни за что не потеряла бы Бритого Ли.
