После исчезновения компаньона Сун Ган проездил по Хайнаню больше месяца. У него в груди начали твердеть импланты. Ни о чем не догадываясь, он только чувствовал, как приставная грудь день ото дня становится все тверже, словно каменная. К тому же его легочная болезнь снова взяла реванш. Вообще-то кашель давно оставил его, но с тех пор как он бросил пить лекарства и стал таскаться по стране, усталый до чертиков, в груди по временам появлялось давящее, тревожное ощущение. Он часто просыпался посреди ночи от кашля, но о себе не беспокоился — его страшило будущее. Банки в коробках таяли на глазах, и в конце концов осталось всего пять штук. Сун Ган загоревал: он совершенно не представлял, что толкать дальше. Без Чжоу его скитания лишились цели, и он словно превратился в гонимый ветром оторвавшийся с ветки лист. Тут-то он узнал по-настоящему, что называется одиночеством — компанию ему составляла только Линь Хун на фотокарточке. Сун Ган таскал ее с собой, но взглянуть не отваживался. Ему до смерти хотелось вернуться домой, но заработанных денег выходило маловато — на безбедную жизнь для Линь Хун их не хватило бы. Ему оставалось только продолжать носиться по волнам, как одинокий листок.
Стоя на площади какого-то городишки, он сбывал с рук последние пять банок крема. Рядом непонятный мужик, на вид лет пятидесяти с хвостиком, надсаживая глотку, рекламировал разные ножи. Он разложил десять видов в рядок на тротуаре — были там и кухонные ножи, и тесаки, и ножички для фруктов, и перочинные, и даже штыки, кортики и кинжалы для метания. Сжимая в руке тесачище, он орал:
— Перед вами нож из вольфрамовой стали. Разрезает углеродистую сталь, штамповую сталь, нержавейку, литье и титановый сплав. Нож протыкает насквозь, и зазубрин не остается…
При этом он опустился на карачки и принялся подтверждать свои слова действием: сперва разрезал толстую железную проволоку, потом поднялся на ноги и, высоко воздев тесак, сделал круг, давая толпе возможность убедиться, что на лезвии не осталось ни царапины. Когда народ подтвердил его слова, продавец снова присел, закатал портки и стал сбривать с ноги волосы, как будто это была щетина на физиономии. Потом он снова вскочил и обежал толпу с пуком волос в руках, чтоб все их как следует рассмотрели.
— Видали? — прохрипел торговец. — Это драгоценный клинок из древних сказаний — режет железо, как глину, и снимает волосы легко, как дыхание… А что такое вольфрамовая сталь? — пустился он в объяснения. — Это самый прочный, самый ценный сплав в мире, он используется не только в производстве ножей, но и в элитных часах, и стоят такие часики дороже золотых. Обе эти швейцарские фирмы на «-ни», и наш Ибо* — все производят из вольфрамовой стали…
— Что за «-ни?» — не сообразил народ.
— Ну, «Жени» и «Россини»*. Известные марки, — продавец отер слюни и добавил: — А «Ибо» — знаменитая наша марка.
В тот день Сун Ган толкнул три банки крема. Он стоял на краю площади и не разглядел лица говорившего. А тот надрывался почем зря целых три часа и, как показалось Сун Гану, продал максимум пять-шесть ножей. Тогда он собрал неразошедшийся товар в парусиновую сумку, взвалил ее на плечо и звучно потопал в сторону Сун Гана. Тут его внимание привлекли гордо вздымающиеся полушария — он поглядел на грудь Сун Гана, потом ему в лицо и изумленно сказал:
— Да ты вроде мужик…
Сун Ган уже привык к подобным заявлениям. Он с улыбкой смерил незнакомца взглядом, отвернулся и стал смотреть вдаль. Лицо торговца вдруг показалось ему ужасно знакомым, но, когда он повернулся обратно, тот уже, похохатывая, брел прочь. Отойдя метров на десять, торговец остановился, повернул голову, внимательно оглядел Сун Гана и осторожно спросил:
— Сун Ган?
Сун Ган вспомнил его и издал оглушительный крик:
— Точильщик Гуань?!
Так встретились двое лючжэньцев, заброшенных судьбой черт знает куда. Точильщик подошел к Сун Гану и оглядел его, будто тот был лезвием ножа. Он посмотрел на его лицо, потом на приставные сиськи, но ничего не сказал. Еще раз глянув на Сунганову физиономию, он наконец произнес:
— А ты постарел, Сун Ган.
— И ты тоже, — ответил тот.
— Больше десяти лет прошло, — с усталой улыбкой протянул Точильщик. — Я уж лет десять как никого из наших не видел. И подумать не мог, что сегодня тебя встречу. Ты-то сколько уже в поселке не был?
— За год перевалило, — с тоской в голосе проговорил Сун Ган.
— А че уехал-то? — покачал головой Точильщик. — Какого рожна?
— БАДы, — промямлил в ответ Сун Ган.
Точильщик запустил руку в Сунганову коробку, достал оттуда две последние баночки с кремом и внимательно их оглядел. Потом он не удержался и смерил взглядом Сунгановы сиськи. Сун Ган покраснел и тихо-тихо поведал Точильщику:
— Это искусственные.
