Тетка Су качала головой и думала про себя, как это проклятый Чжоу врет и не краснеет. А Сестренка Су, сбежав на кухню, так и не вернулась в зал. Когда стемнело, до нее по-прежнему долетали звуки его голоса, в чем-то вдохновенно убеждавшего лючжэньцев. Ей стало совсем стыдно перед людьми, она вышла через черный ход и потихоньку пошла домой. В одиннадцать вечера закусочная закрылась и Чжоу, прихватив уснувшую дочурку, как ни в чем не бывало побрел с Теткой Су. Всю дорогу он радостно трепал языком, но Тетка Су молчала, понурив голову. Она несколько раз хотела отобрать у него внучку, но Чжоу вежливо отводил ее руки со словами:
— Мама, давайте я.
Так они и пришли домой. Тетка Су не стала сразу запирать дверь. Она в раздумьях окинула Чжоу взглядом, и в конце концов ей стало жалко выставлять его на улицу. Чжоу проспал три ночи на диване в гостиной. Все три дня Сестренка Су сидела у себя в спальне, не высовываясь наружу, но Чжоу вел себя так, словно ничего не случилось. Поутру он радостно отправлялся с Теткой Су в закусочную, а поздно вечером так же радостно возвращался в квартиру. Сестренка Су в закусочную не ходила — все три дня она проторчала дома с ребенком. Чжоу подошел к делу с редким тактом: хоть ему и не показывали собственного ребенка, даже когда он приползал в ночи из заведения, он не говорил ни слова на эту тему, а всякий раз покорно укладывался на диван. На четвертый день Тетка Су вошла вечером в комнату дочери и села на кровать. Так она просидела, считай, целых полчаса, мягко повторяя:
— Не важно, что там между вами было, твой мужчина хоть вернулся.
Сестренка Су выла в постели. Ее мать вздохнула, взяв на руки крепко спящего младенца, вышла из комнаты и подошла к дремлющему на диване Чжоу. Тот мгновенно вскочил на ноги, готовый выхватить младенца из ее рук, но Тетка Су покачала головой и кивнула в сторону спальни дочери. Тут Чжоу заметал, что дверь прикрыта, но не заперта, и, поцеловав дочку, торжественно прошествовал в спальню. Закрыв дверь, он привычным движением подошел к кровати, будто бы ночевал здесь каждую ночь, скользнул под одеяло и, щелкнув выключателем, потушил свет. Сестренка Су лежала к нему спиной. Чжоу неторопливо привалился к ней боком и обнял ее. Посопротивлявшись немного, она все-таки позволила ему себя обнять, но Чжоу не предпринял больше никаких действий, а только скупо произнес:
— Больше в командировки неохота.
А Сун Ган той осенью продолжал скитаться по Хайнаню с оставшимся «Супербюстом». Когда Чжоу оставил его, он совершенно потерялся — смелости заголять свою приставную грудь больше не было, и он, как заколдованный, торчал на улице, безмолвно, будто дерево, а банки с кремом аккуратненько покоились в коробках. Прохожие с любопытством поглядывали на мужика с некислыми батонами, который час за часом проводил на одном месте, как истукан. Некоторые бабы подходили к нему и, наклонившись, глядели на ровно уложенные в коробках баночки. Потом они вытаскивали одну-другую, внимательно читали, что на них написано, и, бросив взгляд на пышные прелести Сун Гана, прыскали со смеху. Им было неловко спросить его про сиськи. Они то и дело переводили глаза с банки в руке на завидные округлости, ища связь между этими двумя, и осторожно спрашивали:
— Ты им, что ль, пользовался?
Сун Ган начинал стремительно краснеть. Он по привычке поворачивал голову в поисках Чжоу Ю, но кругом были одни незнакомые лица, и вопросы, на которые должен был ответить Чжоу, доставались ему. Он нервно кивал и еле слышно шептал:
— Да.
Тетки тыкали в Сунгановы сиськи, а потом в банки «Супербюста» и продолжали допрос:
— С него, что ль, так надуло?
Сун Ган смущенно опускал голову и тихо отвечал:
— Да.
Этим-то своим смущением он и тронул немало женщин. Им казалось, что он мужик надежный и искренний. Так и вышло, что даже без краснобайства Чжоу Ю «Супербюст» разлетался, как горячие пирожки. Но клевали не только бабы — прохожие мужики, не ходя вокруг да около, принимались пялиться на высокую грудь Сун Гана, словно наглотавшись возбуждающих средств, от чего глаза у них собирались в кучку, как перед микроскопом. Оторвав наконец взгляд от округлостей перед носом, они, тыча в них пальцами, интересовались:
— Да это у тебя мужичья грудь или бабьи сиськи?
Сун Ган вновь начинал по привычке искать глазами Чжоу, который к тому моменту уже очутился в постели Сестренки Су и стал официально жить с ней как со своей женой. Меж тем Сун Ган в одиночестве стоял на краю земли и, краснея до ушей, слушал, как его обсуждают на все лады местные мужики. Он понятия не имел, как отвечать на их вопросы. Хорошо, что нашелся какой-то умник, что ответил за Сун Гана:
— Что ни говори, — вскинув руку с кремом, сказал он, — была раньше грудь, а намазался этим, как бишь его, «Супербюстом» — так сиськи и наросли.
Под гогот толпы Сун Ган только скромно промямлил:
— Да.
