А боевой товарищ Мороженщика Зубодер Юй тоже стал путешествовать по миру с новым размахом. И организованные туры, и поездки на свой страх и риск давно приелись. В каждой стране он немедленно нанимал себе переводчицу. Природные красоты и достопримечательности больше не трогали Зубодера — его интерес перекочевал на шествия и демонстрации. В десятках городов Европы и Америки он участвовал в разных выступлениях без особого разбору, хватаясь за все, что попадалось под руку. Если колонн демонстрантов было несколько, то Юй выбирал ту, где было больше народу. Он обучился кричать речевки на десяти с небольшим языках, и когда звонил Мороженщику, то нет-нет да и вставлял в разговор эту свою тарабарщину.
Мороженщик думал, что эти его выступления и демонстрации — считай, та же «Великая пролетарская культурная революция». Всякий раз, когда Зубодер объявлял ему по телефону, что собирается на очередное шествие в таком-то городе, старый Ван немедля звонил своему обожаемому Писаке и рассказывал тому, где в мире клокочет культурная революция.
Зубодер был ужасно недоволен такими измышлениями Мороженщика и нещадно ругал его на международной линии: «Эх ты, деревенщина, ни хрена не понимаешь, это ж политика». Потом Зубодер принимался объяснять, отчего он ударился в политику: «Вот говорят же: в тепле да сытости и о душе подумать можно. Поэтому я, как разбогател, политикой и занялся…»
Сперва Мороженщик не мог смириться с этой мыслью, но однажды на каком-то иностранном канале увидел в новостях Зубодера. Левая половина его лица промелькнула в толпе демонстрантов, и старый Ван остолбенел. С тех пор он страшно зауважал Юя. Когда тот позвонил Мороженщику, старый Ван рассказал ему, что видел его по иностранному каналу, и так разнервничался, что аж начал заикаться. Зубодер на другом конце провода тоже опешил от удивления и заухал, как филин. Потом он спросил Мороженщика, записал ли тот эти кадры на видео. Старый Ван сказал, что нет, и Зубодер вызверился на него, обозвав болваном, обсосом, тупицей и форменным мудаком! После этого Юй с горечью добавил, что самый его близкий друг, оказывается, не догадался записать на видео момент наивысшей славы честного Зубодера. Мороженщику стало ужасно стыдно, и он поклялся, что непременно станет впредь записывать подобные моменты. С тех пор телик Мороженщика стал неотступно следовать за Зубодером. Куда бы тот ни отправился, старый Ван настраивался на каналы этой страны и усердно искал трансляции народных выступлений, а отыскав, вперивал немигающий взгляд в экран, как кот, следящий за мышью. В руках его покоился пульт, всегда готовый включить запись.
Когда Мороженщик увидел у ворот Сун Гана, Зубодер как раз перелетал из Мадрида в Торонто, и потому Ван был временно избавлен от необходимости таращиться в телик. Заметив давно пропавшего с глаз Сун Гана, он тут же выскочил наружу и потащил его к себе в проходную. Там он усадил его на итальянский диван и начал вещать про всякие приключения Зубодера.
— Где он только смелости набрался, — вздохнул в конце старый Ван. — Ни слова по-ихнему, а везде разъезжает.
Сун Ган погрузился в беспамятство. Его снова скрутила боль под ложечкой, и глаза блуждали по комнате, не глядя на Мороженщика. Он не услышал ни слова из того, что тот сказал. Сун Ган знал, что Бритого Ли там нет, да и Линь Хун тоже, и никак не мог понять, что он сам там делает. Он молча просидел у Мороженщика полчаса, потом так же молча поднялся и вышел из шикарной проходной, а старый Ван все бежал за ним следом, не затыкаясь ни на минуту. У ворот Мороженщик остановился и сказал что-то еще, но Сун Ган его не услышал. Его глаза безо всякого выражения смотрели на лючжэньские улицы, а ноги тяжело топали в сторону дома.
Вернувшись в Лючжэнь, Сун Ган провел шесть дней тихо, как мышка. За это время он шесть раз готовил себе еду, но каждый день съедал всего по плошке риса. Он почти совсем не выходил из дому, разве что за продуктами. На улице ему встречались знакомые, и из их обмолвок он узнал, что же произошло между Бритым Ли и Линь Хун, но ему, казалось, это было глубоко фиолетово. Вечером седьмого дня Сун Ган достал семейный альбом, проглядел все их с женой совместные фото, вздохнул и захлопнул его. Потом он выудил снимок с матерью, отцом и двумя братьями: Бритым Ли и Сун Ганом. Эта черно-белая фотография уже успела пожелтеть. Сун Ган опять вздохнул, вложил карточку в альбом и упал на кровать, заливаясь слезами.
Через семь дней, прошедших, как в бреду, его сознание наконец прояснилось. Сун Ган живо представил себе все, что происходило между ним, Бритым Ли и Линь Хун двадцать лет назад, и понял, что Линь Хун не следовало тогда выходить за него замуж. Ей нужно было выбрать Бритого Ли. Едва эта мысль посетила Сун Гана, как на сердце у него стало легко и свободно, словно камень свалился.
