Девица сообразила, что ему надо, взяла деньги и протянула чек. Сун Ган с чеком в руках продолжал стоять у кассы, пока она не попросила его выбрать столик и добавила, что пельмени как раз готовятся и нужно будет подождать минут десять. Сун Ган оглядел хохочущих посетителей и выбрал место от них подальше. Он замер с равнодушным взглядом, как школьник за партой, в ожидании заказа.
Когда пышущие жаром пельмени наконец появились, Сун Ган медленно освободился от повязки и, вставив трубочку в рот, принялся шумно высасывать из них бульон. Хохотавшая компания чуть не окочурилась со страха — бульон в пельменях был пусть и не крутой кипяток, но уж восемьдесят — девяносто градусов в нем было как пить дать, а Сун Ган сосал его как ни в чем не бывало, словно то была прохладная водичка. Покончив с первым пельменем, он принялся за второй, а потом и за третий. После этого Сун Ган вскинул голову и смерил взглядом пораженный народ. Он улыбнулся, и у них похолодело в кишках от этой улыбки, потому что то была улыбка ненормального. Сун Ган опустил голову и вложил в рот пельмень. Управившись со всеми тремя, он надел повязку и вышел из закусочной.
Солнце уже заваливалось за горизонт, и Сун Ган побрел по поселку ему навстречу. Он шел по улице совсем не так, как раньше. Высоко вскинув голову, Сун Ган глядел во все глаза по сторонам на пешеходов и магазины. Когда кто-нибудь окликал его по имени, он больше не хмыкал себе под нос, а приветливо махал в ответ. Проходя мимо прозрачных витрин, он останавливался и внимательно изучал выставленные товары. Многие лючжэньцы видели тем вечером Сун Гана. Потом куча народу вспоминала, что раньше он всегда словно спешил куда-то, зато в тот памятный вечер шел медленно, словно прогуливался, неспешно изучая вещи в витринах, оглядываясь вслед каждому прохожему и даже не обделив вниманием придорожные платаны. Перед одним музыкальным магазином он задержался минут на пять-шесть. Послушав две какие-то попсовые песенки, он пробурчал из-под повязки:
— А ничего так музычка.
Проходя мимо почты, он достал из кармана два письма и вложил их в почтовый ящик. Потом он опустился перед ним на корточки и заглянул вовнутрь, чтоб убедиться, что письма оказались внутри. Лишь затем Сун Ган спокойно пошел прочь, навстречу заходящему солнцу.
Выйдя из поселка, он дошел до железнодорожного переезда и опустился на камень рядом с дорогой. Снял повязку и вдохнул свежий вечерний воздух. В полях вокруг шумели колосья, ждущие, что их срежут. Невдалеке бежала речушка, и вечерняя заря уже легла красными полосами на воду. Заметив отсветы на реке, он поднял голову и посмотрел на закатное небо, которое показалось Сун Гану в сотни раз красивее земли. Ярко-алое солнце сияло в его просторе, и бегущие мимо кучевые облака сверкали всеми цветами, как переливающиеся морские волны. Он ощутил, что видит свет, что, как челнок, плетет по небу изменчивые узоры. Потом Сун Ган опустил голову и снова оглядел окрестные поля, залитые лучами вечерней зари, словно усеянные розами. Ему показалось, что он сидит в самом центре цветочного поля.
Тут он услышал дальний гудок поезда. Сун Ган снял очки, протер их и, надев обратно, увидел, что солнце уже наполовину завалилось за горизонт и что поезд выезжает прямо из-под него. Он вскочил на ноги и сказал себе, что пришла пора оставить этот мир. Ему было жаль своих очков — их непременно раздавил бы поезд, а потому он снял их и оставил на камне, с которого поднялся. Однако Сун Гану показалось, что так они не очень заметны. Тогда он скинул рубашку и расстелил ее на камне, а сверху положил очки. Потом он полной грудью вдохнул воздух этого мира и надел обратно повязку, позабыв, что мертвые не дышат и что он никак не сможет заразить тех, кто придет за телом. Сделав вперед четыре шага, Сун Ган лег на рельсы и раскинул руки. Он почувствовал боль под ложечкой, где металл врезался в тело, и переполз немного вперед, припав к рельсам животом. Так было намного удобнее. Рельсы под ним задрожали от приближающегося поезда, задрожало и тело Сун Гана. Тут он вспомнил небесные краски и, запрокинув голову, уставился в далекий простор. Он показался ему безмерно прекрасным. Повернув голову набок, Сун Ган поглядел на поля, словно бы усеянные розами, и подумал, что и они безмерно прекрасны. В этот миг он вдруг заметил морскую птицу, с протяжными криками летевшую издалека прямо к нему. Поезд, гремя, пронесся по его пояснице. Перед самым концом глаза Сун Гана запечатлели последний образ — одинокую морскую птицу, что парила над сотнями залпов цвета.
Бритый Ли с Линь Хун на белоснежной «бэхе» в сумерках вернулись в Лючжэнь и въехали во двор его дома. Линь Хун сделала свою операцию, а Ли замутил на северах несколько удачных сделок. Оба вышли из машины, как триумфаторы. Едва они успели войти в гостиную, как у Ли зазвонил мобильник. Звонил Писака Лю, чтоб сказать, что ужин уже готов и можно отужинать когда заблагорассудится. Положив трубку, Ли заметил:
— Какой заботливый, мудак.
