— Ох, смерть моя, опять придется изображать Лэй Фэна*.
А Лю Чэнгун, он же Писака Лю, он же Пиарщик Лю, он же зам Лю, заделался теперь CEO*. Он тоже был одним из VIP’ов Мадам Линь. После смерти Сун Гана Бритый Ли уступил свое место Писаке, и тот превратился в господина директора. Но Лю не нравилось, когда его звали господином директором. Он требовал, чтоб его называли CEO. Лючжэньцев ломало выговаривать это странное «Си-И-О», уж больно походившее на какое-то японское имя, и они стали звать его просто Лю Си. Так завершилось превращение голодранца в миллионера. Он стал носить итальянские костюмы известных марок и ездить на белой «бэхе», которую ему подарил Бритый Ли. За десять миллионов юаней он откупился от прежней жены. Писака говорил, что это была плата за ошибки молодости. Так он наконец-то избавился от бабы, которую думал бросить еще двадцать лет назад. Потом он завел себе одну, две, три, четыре, а в конце концов и пять смазливых любовниц, облепивших его со всех сторон. Он называл их «мои солнышки». Хотя дом его теперь был полон девичьей красы, Писака все-таки не мог отказать себе в удовольствии иногда наведаться к Мадам Линь. Он говорил, что домашняя стряпня ему приелась, хочется попробовать и дичи.
В глазах Писаки Стихоплет Чжао окончательно потерял всякий вес. Сам Стихоплет заявлял, что он по-прежнему не откладывает пера, но Лю твердил, что эти его литературные забавы — самоубийство, все равно что веревку на шею накинуть. Выставив четыре пальца, он потешался над Стихоплетом:
— Уже тридцать лет как пишет, а всего одно стихотворение в четыре строчки опубликовал, да и то в каком-то отпечатанном на автокописте* журнальчике. За столько-то лет ни одним знаком препинания больше не накропал, а все говорит, что он поэт. Автокопистный поэт Чжао…
Стихоплет, которого сокращение за пару лет до этого оставило без работы, относился к Писаке точно так же. Когда до него дошли вести о том, как Писака, потрясая своими четырьмя сосисками, издевается над ним, придумывая обидные прозвища, Стихоплет пришел в форменное бешенство. Потом он холодно усмехнулся и сказал, что утверждения таких подхалимов, как этот Лю, можно опрокинуть одним пальцем, тут и четыре не понадобятся. Выставив вперед палец, он произнес:
— Душу продал, барыга.
Стихоплет переехал из прежнего дома, превратившегося теперь в бордель, в убогий домишко у железнодорожных путей на западе поселка. В день мимо его конуры проезжало по сотне поездов, и она всякий раз дрожала, как от землетрясения. И стол, и стулья, и кровать, и шкафы вместе с посудой и палочками, и пол, и потолок тряслись. Писака сравнивал эту тряску с судорогами от удара током. Плоды такого сравнения пожинал он сам: каждую ночь, когда хибара билась в конвульсиях, Стихоплет во сне видел себя привязанным к электрическому стулу и, обливаясь слезами, уже прощался с этим светом.
Обнищавший Стихоплет жил исключительно за счет ренты, которую каждый месяц отчисляла ему Мадам Линь. Хотя он, как и другие, ходил в костюме, но это был на редкость мятый и загаженный костюм. Лючжэньцы, пялившиеся двадцать лет в свои цветные телевизоры, начали потихоньку менять их на жидкокристаллические и проекционные, а порой и на плазменные панели, а Стихоплет Чжао по-прежнему пучил глаза в свой черно-белый телик с диагональю четырнадцать дюймов. Изображение то появлялось, то исчезало. Чжао протаскал его по всей Лючжэни, но так и не нашел никого, кто был бы в состоянии его починить. Тогда он решил исправить дело самому. Когда изображение пропадало, Стихоплет отвешивал телевизору звонкую пощечину, и тот снова начинал показывать. Порой даже после двух ударов картинка не появлялась, и тогда Стихоплет исполнял молодецкую подсечку, выбивая из старенького прибора последние кадры.
Бывший когда-то благовоспитанным малым, Стихоплет сделался теперь жутким мизантропом и даже начал сдабривать речь матерком. Покуда будни Писаки Лю наполнялись женщинами, в жизни у Стихоплета не осталось ни одной. Он пришпандорил на стенку своей хибары старенький календарь с телками и тешил себя несбыточными мечтами. Ни одной живой женщине и в голову не пришло бы поглядеть на него как следует. Он попытался было охмурить пару-тройку немолодых вдовушек, но те с одного взгляда раскусили его замысел и недвусмысленно заявили: пускай сначала себя обеспечит, а потом уж берется толковать о безумной любови. Стихоплета снедала жуткая тоска. Ведь много лет назад у него была очаровательная подружка, с которой они провели в полном взаимопонимании целый прекрасный год. Потом Стихоплет решил сесть между двух стульев и приударить за Линь Хун. Так вот и остался он в конце концов на бобах: и Линь Хун упустил, и подружка сбежала к другому.
