А жена Писаки Лю, хоть и осталась весьма довольна своими десятью миллионами на банковском счете, все-таки вышла на улицу с причитаниями. Она жаловалась народу на бесстыдство Писаки, вытягивая обе пятерни, что когда-то должно было обозначать десять случаев, когда он обманул ее невинность, а теперь, повторенное дважды, означало двадцать лет брака. Она твердила, что двадцать лет обстирывала и кормила этого дармоеда и заботилась о нем в любую погоду. Когда Писака потерял работу, она и не думала его бросать, наоборот — стала любить еще больше, печься о нем еще сильнее. Она хвалилась, что тело у нее зимой горячее, а летом прохладное: зимой она согревала Писаку, как печка, а летом охлаждала, как лед. Рыдая, жена Писаки говорила, что теперь у него на уме одни деньги, одно похабство: раньше-то он был невинным мастером слова, вел себя культурно, говорил интеллигентно, да она полюбила его, вышла за него замуж именно потому, что он был Писатель, а теперь ищи-свищи, нет у нее больше мужа…
Тут кто-то из слушателей вспомнил Стихоплета Чжао и решил посводничать.
— Нет больше Писаки, так Стихоплет остался, до сих пор в холостяках ходит. Завидный жених, — сказал доброжелатель.
— Стихоплет? Завидный? — хмыкнула она. — Да он и на помойке завидным не будет. — Жена Писаки подумала, что она теперь первая на весь поселок миллионерша — как смеет кто-то равнять ее с этим голозадым Стихоплетом? Она зло отрезала: — Даже курица на него не позарится.
Недостойный и курицы Стихоплет частенько наведывался на проходную к Мороженщику. То на итальянском диване посидит, то французский шкаф потрогает, то на немецкой кровати полежит, даже мудреный японский унитаз и тот не пропускал. Стихоплет нахваливал плоский телевизор Мороженщика и говорил, что тот аж на пару миллиметров тоньше, чем поэтический сборник, который он, Стихоплет, собирается издать, зато сколько каналов показывает! Больше чем у него в сборнике заголовков. Наслушавшись этих обещаний, Мороженщик поздравил Стихоплета с выходом книги и поинтересовался, где будут издавать.
— Не в Лючжэни ведь, верно? — спросил он.
— Разумеется, — Стихоплет вспомнил одно из названий, что поминал Проходимец Чжоу во время конкурса красоты, и выдал экспромтом: — На Британских Виргинских островах.
А Мороженщик все коротал свои унылые, наполненные роскошью будни, день за днем щелкая каналами в поисках Зубодера и его политической активности. Он каждый божий день рассказывал встречным и поперечным свои легенды о Зубодере. Лючжэньцы уже озверели, слушая эти байки, и стали звать его Братец Сян-линь*. Один только Стихоплет не уставал развешивать уши. Он слушал с редкостным упоением, и Мороженщик думал, что наконец-то нашел родную душу. На самом деле Стихоплет пребывал в восторге от его огромного холодильника, откуда извлекались бутылки с разнообразными напитками, одна за другой перетекавшие в живот к Чжао.
Тут как раз случилась очередная волна антияпонских выступлений. Шествия в Пекине и Шанхае попали в газеты, их показывали по телевизору и в Интернете. Глядя, как шанхайцы разносят японские магазины и жгут японские машины, наши ребята тоже решили не отставать и, вооружившись транспарантами, выкатились на улицы с желанием тоже чего-нибудь разбить, разломать и спалить. Особенно им приглянулся открытый Бритым Ли японский суши-бар. Разгоряченная толпа разнесла витрину заведения, выволокла наружу стулья и подожгла их, больше ничего из обстановки не тронув. Стулья горели целых два часа. Кузнец Тун, заметив, что наметались какие-то нелады, тут же выкинул с полок своих супермаркетов все японские товары и вывесил у входа растяжку с надписью «Японским не торгуем!».
Так в Лючжэнь вернулся Зубодер, мотавшийся по миру в поисках политических горячих точек. Когда верный друг снова очутился дома, Мороженщик утратил всякий интерес к Стихоплету. Он захлопнул дверь своей роскошной проходной, и Чжао получил от ворот поворот. Глядя в окно на огромный холодильник, Стихоплет глотал слюну и шумно вздыхал. А Мороженщик принялся с небывалым пиететом сопровождать Зубодера в его передвижениях по лючжэньским улицам. Он не отставал от Зубодера с раннего утра до позднего вечера, а ночью чуть не запрыгивал к нему в постель. Вообще-то говоря, наши антияпонские выступления уже пошли на спад, но с появлением такой звезды, как Зубодер, из искры опять разгорелось пламя. Юй при каждом удобном случае вставлял кричалки на десяти с чем-то языках, и лючжэньцы, наслушавшись, за пару недель сами стали орудовать ими по мере надобности. Прежний первый на всю округу Зубодер пропал без следа — вместо него в поселок вернулся тертый калач с замашками политического лидера и недюжинной бойкостью.
— Я прошел через лес ружей и ливень пуль, — говаривал Зубодер.
