Едва покинув птичий ряд, Светел обернулся на внезапную ругню за спиной. Медленно разжал кулаки, пошёл дальше. Люди, затеявшие перекоры, были самые обычные купцы-гнездари.
В стороне мелькнула кручинная понёва. Знакомая, твёржинская. Розщепиха торговала себе горшочек с плотно вмазанной крышкой. На лотке горел весёлый светильничек, по ветру смрадило не пойми чем. Розщепиха наконец согласно кивнула, выложила из котомки отплат: двои лапки Светеловой работы. Крепкие мужские, нарядные женские. Опёнок смотрел, думая о другом.
«А вот выйдут Царские посрамлением собственной славы, как Железные в Торожихе…»
Разом стало легче. Не зря говорила бабушка Корениха: узнать имя болезни — почти за порог отогнать.
«А дались они мне!»
Светел даже остановился. Снова сжал кулаки, пристально на них посмотрел. Хорошие кулаки. Левый славно рассажен в первородном бою на ручье.
«Больше ни к кому не стану охотиться! Вовсе к этим сеггаровичам не подойду!»
С плеч свалился трёхпудовый мешок. Светел как взлетел. Улыбаясь, вышел в ряд, где торговали «молоками». Этим рыбьим словом левобережников догадало называть молочный скоп — простоквашу, сыр, масло.
— Будешь так-то сквалыжить, выкормленику чесноком отрыгнётся…
— Что?
Светел повернул голову.
Знать бы загодя, где падать придётся, соломки бы подстелил!..
Вполоборота к нему стояла девка такой разящей красоты, что парень мигом забыл все свои думы, страхи, надежды. Сделал шаг, другой, третий…
— А что слышала! — пеняла торговка. — Знала б ты, приблуда, сколько моих трудов задаром берёшь!
Девка впрямь была пришлая. Стояла одетая по-дорожному, в тёплые штаны с телогреей. Только что расплатилась за кувшинчик козьего молока, совсем маленький, взрослому человеку на два глотка. Уже ссыпав в бурачок медяки, молочница подосадовала на дешевизну. На то, что не семь шкур содрала, всего три.
— Так и я свои куны не в сугробе нашла, — сказала красавица.
Светел почти не улавливал слов, только голос, звучный, неторопливый. До веку слушать — не наслушаться! Серые глаза, головушка чистый лён, врусебелая…
Любопытный народ уже останавливался.
— Твои ку́ны от куны́! — побагровела торговка. — Знаем, как ваша сестра охлёста злато-серебро наживает!
«Охлёста?..» Светел поморщился. Вот сейчас белянушка расплачется, убежит. Кувшинчик наземь метнёт. С такого оговора молоко вправду на языке прогоркнет. Догнать… утешить…
— Экая ты злая, тётенька, — усмехнулась красавица. — Я же всему торгу не объявляю, что ты козу у отхожего места пасёшь, погаными вениками кормишь.
Светел наблюдал в немом восхищении. Девка выглядела ему ровесницей, но он-то давно удрал бы с пылающими ушами, а она!.. Сразу две бабы возгнушались товаром, отошли от лотка. Молочница приобиделась, завизжала:
— Околотница! Ступай с дикомытами на их свадьбе гуляй! Может, позарится какой!
Люди ожидаючи повернулись к белянушке.
— Ты-то с мужем советно да благоверно живёшь, — отмолвила та. — Поди, разницы не ведает, где ты, где коза…
Взялась вдруг пятернёй за лицо, приплюснула нос, сдвинула уголки глаз, вытянула губы. Позоряне захохотали, стали указывать на молочницу:
— А похожа до чего! Только рог не хватает!
Девка спрятала кувшинчик за пазуху, повернулась, ушла. Светел не думая потянулся следом. Перемолвился бы с душой-разумницей, да удостоит ли?..
Он так и притопал за девкой к невзрачному шатру, стоявшему на краю зеленца. Рядом теплился костерок, огородом стояло несколько санок, сидели походники. Серые, взъёрошенные против нарядных торжан. Они с первого взгляда показались Светелу страшно измотанными. Словно одолели невмерный путь, да всё впроголодь, да под гнётом злосчастья.
Светел увидел: красёнушка вдруг напряглась, превратилась в стальную плеть, изготовленную для боя. Лишь тогда обратил внимание на двоих бородачей, грудь в грудь стоявших между санями. Оба выглядели бывалыми путешественниками. Только один красовался в суконном охабне с длинными прорезными рукавами, второй — в заплатнике грубого портна.
— Из милости жалую, а ты ещё недоволен? — брезгливо спрашивал приодетый.
Рука в мягкой пятерчатке держала кожаный кошелёк. Его супротивник был меньше ростом, зато раза в полтора просторней в плечах. Таких люди называют ширяями. Он ответил:
— Довольство тешить мне незачем. О чём договаривались, того хочу!
У богатого плеснули за спиной опрятно связанные длинные рукава.
— Да за что тебе платить? Злые дикомыты с ножами не натекли, а вот на торг я по твоей милости припоздал. Горестный убыток терплю!
Ширяй угрюмо ответил:
— Дикомытами я тебя не пугал. А коли бояться нечего и от нас тягость одна, сам собой обратно иди.
— И пойду! А тебе платы не дам и другим платить закажу!
Светелу чужая свара не занадобилась. Он поискал глазами белянушку. Девка шла прямо к спорщикам — драть бороду обидчику, глаза бесстыжие царапать… может, ещё похуже что совершать. Ширяй не повернул головы, лишь едва заметно дёрнул плечом, но сердитая красавица споткнулась. Выдохнула, свернула к шатру, исчезла внутри.
— А заказывай, ну тебя, — плюнул ширяй. — Станет кому Бакуне приветное слово за мостиком передать.
