Как только возлюбленная уехала «на воды», Альфред, с одной стороны, начал испытывать муки одиночества и тратить все свободное время на то, чтобы бегать по магазинам, выполняя различные заказы Софи, а затем отсылать покупки в Швальбах, а с другой – терзался муками ревности, представляя, как Софи окружена там толпой поклонников и заводит один роман за другим. Что такое курортные романы, он и сам отлично знал со времен своей молодости. Подозрения усиливались тем, что Софи писала письма не чаще раза в три дня и обычно после полуночи, в связи с чем возникали резонные вопросы о том, чем она занимается в остальное время. Одновременно его раздражали ужасные орфографические ошибки в ее письмах, и он настоятельно рекомендовал ей улучшить свой французский, а для этого больше читать классику. Для начала он советовал ей купить роман Бальзака «Воспоминания двух юных жен», язык которого, по его мнению, был особенно легким.
Приближалось 30 сентября – день 75-летия Андриетты Нобель, которое Людвиг решил отметить самым торжественным образом, собрав всю семью в Стокгольме.
Среди задуманных Людвигом подарков для матери был фотоальбом с изображением всех ее детей и внуков, в связи с чем Альфред заказал свой портрет в известном фотоателье Парижа и поспешил послать сделанную там фотографию Софи. «Если ты будешь хорошей девочкой и вскоре поправишься, я устрою все так, чтобы ты поехала со мной в Стокгольм», – пишет он ей, не скрывая, что скучает. «Как мои мысли легко летят к тебе, так и я сам хотел бы прилететь», – добавляет влюбленный изобретатель динамита.
И вдруг в двадцатых числах августа ему приходит телеграмма от Софи, написанная на почти безупречном французском языке. «Не требуется большого ума, чтобы понять, кто составлял французскую телеграмму, которую ты мне отправила. Он пишет хорошо, но делает ошибки», – немедленно телеграфирует он в ответ 25 августа. Спустя день, не дождавшись ответа, Альфред посылает еще одну телеграмму: «Расскажи мне, если можешь, кто послал, вернее, кто написал за тебя ту французскую телеграмму мне. Это болезненная недомолвка между нами, подорвавшая мое доверие к тебе».
28 августа он пишет письмо, в котором выплескивает свою ревность и одновременно озабоченность тем, что же такого она натворила, что не желает ему рассказывать. Пустилась во все тяжкие?! Неблагодарно растоптала все, что он для нее сделал, и все, что между ними было?! «Не забудь в радостном угаре те приличия и человеческое достоинство, без которых женщина не может быть ни доброй супругой, ни настоящей матерью», – почти отечески наставляет он содержанку.
Но тут, наконец, приходит ответ из Швальбаха, в котором Софи сообщает, что ту телеграмму за нее написала экономка. И Альфред тут же сменяет гнев на милость, прощает все и готов покаяться: «А, так это девушка написала для тебя эту французскую телеграмму! Ох, мужчины, мужчины, мужчины!» – пишет он в письме 29 августа.
Но проходит всего несколько дней – и приступы ревности возвращаются, начиная сводить его с ума. Он непрестанно думает о том, как Софи ходит на курорте чуть ли не по рукам; как ее любовники вместе с ней потешаются над ее богатым «папиком» – и никак не может сосредоточиться на работе. Вдобавок в его доме постоянно гостят то племянники, то более дальние родственники из Швеции, и хотя он сам распахнул перед ними двери, хотя большую часть забот о них несет прислуга, все это выводит его из себя настолько, что Альфред, повторяя своего отца, начинает бросаться на ни в чем не повинного Жоржа Ференбаха только за то, что тот слишком задерживается на работе, и даже на Аларика Лидбека. «Не то чтобы я хотел ворчать, но мне очень хотелось бы знать, от англичанки ли, англичанина или немца, говорящего по-английски, ты узнала прекрасное выражение
Одновременно чем дальше, тем больше он приходит к выводу, что его брак с Софи невозможен, с самого начала мысли об этом были просто помутнением рассудка, и в Стокгольм ее точно брать не стоит.
