Судя по всему, спор по поводу наследства Андриетты между братьями был куда серьезнее, чем обычно принято считать, но никаких резких писем, подобных тем, какие имеются о конфликте между Альфредом и Людвигом, до нас не дошло. Но события начала года говорят сами за себя: Альфред был решительно против продажи движимого имущества матери с аукциона, однако в итоге такой аукцион состоялся – разумеется, по настоянию Роберта. Продано было абсолютно все, вплоть до щипцов от сахара. Идея Альфреда возвести над семейным склепом монумент – «красивый, но без претензии и роскошеств и мистических символов», – а внутри поместить в овальные медальоны портреты отца, брата Эмиля и матери, а также оставить один медальон пустым для самого Альфреда, была Робертом отвергнута и потому осталась нереализованной.
Как это часто бывает, сообщение об оставленном Андриеттой Нобель состоянии магнетическим образом подействовало на множество шведских профессиональных просителей пожертвований, тем более воодушевленных этим известием, что склонность Альфреда Нобеля к благотворительности была широко известна. Именно с теми страстями, которые вспыхнули в Стокгольме вокруг наследства матери братьев Нобель, и связан получивший, увы, слишком большое распространение миф о несостоявшемся романе Альфреда и замечательной русской женщины-математика Софьи Ковалевской.
В основе мифа лежит обращение к Альфреду профессора математики Стокгольмской высшей школы (которой тогда еще только предстояло стать главным университетом Швеции) Йосты Миттага-Лефлера с просьбой выделить из наследства матери субсидию для создания профессорской ставки для Софьи Ковалевской, так как в противном случае она примет престижное предложение о работе, пришедшее ей с родины. «Для Швеции будет большой потерей, если она нас покинет», – добавил Миттаг-Лефлер.
Ответ Альфреда был однозначным: нет! Но он счел своим долгом объяснить, что, во-первых, деньги матери он предназначил для фонда, названного в ее честь, и фонд должен следовать ее интересам, к которым математика явно не относилась, а во-вторых… «По моему глубокому убеждению, госпожа Ковалевская, которую я имею большую честь знать лично, куда лучше подходит для Петербурга, нежели для Стокгольма, – писал он. – В Петербурге женщин ждут более широкие перспективы, а предрассудки, эта европейская тухлятина, там сведены до минимума. Госпожа Ковалевская не только выдающийся математик, но к тому же в высшей степени одаренная и симпатичная личность, которой хочется пожелать чего-то иного, нежели сидеть с обрезанными крыльями в тесной клетке».
Из этого письма однозначно следует, что Ковалевская и Альфред Нобель были лично знакомы. Однако у нас нет никаких документальных свидетельств о том, где именно и при каких обстоятельствах произошло это знакомство. Мы можем только предполагать, что, вероятнее всего, их пути пересеклись в 1871 году в Париже, где Ковалевская с мужем и Альфред оказались почти одновременно, и затем могли познакомиться хотя бы в том же салоне Жюльетты Адам. Но перипетии личной жизни Ковалевской в тот период хорошо известны, и роман с Альфредом Нобелем туда никак не вмещается. Как и роман с профессором Миттагом-Лефлером, поскольку в конце 1880-х годов сердце Ковалевской было занято однофамильцем ее покойного мужа Максимом Ковалевским. Таким образом, вся версия о любовном треугольнике Нобель – Ковалевская – Миттаг-Лефлер, а также о том, что отказ Ковалевской ответить на чувства Нобеля является одной из причин, по которой не появилась Нобелевская премия по математике, не выдерживает никакой критики, хотя время от времени вновь всплывает на поверхность.
Если уж говорить об отношениях Альфреда с женщинами, то следует в первую очередь отметить, что в первой половине 1890 года его связь с Софи Гесс все еще продолжалась. Хотя после знакомства со вторым ее любовником он известил Софи, что теперь их отношения «точно закончились», но уже через пару недель передумал и написал письмо, из которого ясно следовало, что его по-прежнему влечет к этой женщине, он хочет с ней встречаться, но на этот раз требует, чтобы встречи происходили подальше от Вены, где его слишком многие знают и их связь не делает ему чести. Однако прошел еще месяц – и Альфред по приглашению Софи, как загипнотизированный, отправился в Вену, где та сняла и меблировала на его деньги огромную квартиру.
Чуть позже он написал Софи, что ему действительно удалось отдохнуть и развеяться во время пребывания в Вене, и она очень мило и практично все обустроила в той квартире, в которой они провели вместе столь чудесные дни. Но в том же письме он по обыкновению не удержался от того, чтобы съязвить, приписав, что Софи явно не хватает двух мужей – одного для себя, а другого для ее собачки Беллы. И при этом она еще достаточно долго оставалась единственным человеком, с которым он делился всем наболевшим.
