Но у нас снова возникают сомнения в искренности этих слов – хотя бы потому, что в следующем письме, от 28 марта, с квитанцией о пожертвовании баронесса пишет о том, что явно интересует ее больше всего: «Как-то Вы мне написали, что готовы завещать значительную сумму на дело Мира. Прошу Вас самым серьезным образом – сделайте это. Не важно, буду ли я в этом участвовать или нет, наш общий с Вами вклад переживет нас».
В последующем письме Нобель сообщает, что в пьесе четыре акта, и она написана на шведском языке в прозе, и он, по его мнению, недостаточно знает немецкий для качественного перевода. «Скандальная сторона, – сообщает он, – смягчена тем, что старый Ченчи заявляет, что Беатриче не его дочь, и настаивает на ее сходстве с Колонной. О сценическом эффекте скажу, что он будет огромным, но две роли чрезвычайно трудны – Беатриче и самого Ченчи».
Берта фон Зуттнер соглашается с Нобелем в том, что ставить такую пьесу в консервативной Австрии, где католицизм является основной религией, безусловно, не стоит, и предлагает попробовать осуществить постановку в Берлине. В письме за 30 апреля о пьесе – ровно два слова, просто вопрос о том, что он с ней решил, – в это время Берту куда больше беспокоит, что матерый антисемит Карл Легер может стать бургомистром Вены.
В те весенние дни Альфред Нобель все еще очень неважно себя чувствовал, но с помощью переписки контролировал все, что происходило в его деловой и изобретательской империи. Особенно пристально он следил за тем, как идут эксперименты в Бофорсе, где Вильхельм Унге закладывал основы мирового ракетостроения, еще не зная, что его опыты в первую очередь будут использованы спустя десятилетия Германией и СССР, а Рагнар Сульман совершенствовал бездымный порох и пытался разработать технологию создания искусственных заменителей природных материалов.
6 апреля Сульман получил от Нобеля очередное письмо:
«С моим здоровьем в этом году, к сожалению, большие осложнения, и очень многое, что нужно было сделать, остается несделанным.
Телеграфируйте мне, как Вы считаете, могли бы Вы, желательно как можно скорее, например, в течение двух недель, собраться и приехать в Сан-Ремо. (Ваша жена, конечно, тоже может ехать с Вами бесплатно). В таком случае я бы также пригласил приехать Оскара Юнгстрема, поскольку у меня сейчас в проекте несколько важных вещей, и мне бы надо за них взяться всерьез. Речь идет об обработке орудийных стволов, синтетическом каучуке и многом другом.
Ваш преданный друг А. Нобель».
Сульман не замедлил ответить, что готов приехать, на что тут же получил телеграмму: «Приезжайте. Это будет Вам полезно и освежит Вас, но боеприпасы не должны производиться в Ваше отсутствие».
В конце апреля Рагнар со своей Рангхильд прибыли в Сан-Ремо и оставались там почти месяц, наслаждаясь радушным приемом хозяина. Одновременно Рагнар увлеченно работал в лаборатории и засел за патентные описания уже имевшихся наработок. Альфред, как мы уже писали, явно испытывал к Сульману отцовские чувства; его отношение к ассистенту было совсем не похоже на отношение начальника пусть и к самому любимому подчиненному, и в красивой молодой паре Сульманов он видел свою семью. То, что это было именно так и не иначе, подтверждает и тот факт, о котором Рагнар узнает уже только после смерти Альфреда: рядом со своим имением он начал строить дом специально для четы Сульманов – чтобы они останавливались там, приезжая на летний отдых. К концу 1896 года этот дом был почти готов.
Но Рагнар Сульман этого не понимал, да и, наверное, не задумывался об этом, а потому в конце апреля решил, что в Бофорсе его ждут куда более важные дела, чем в Сан-Ремо, и засобирался назад, подав Альфреду соответствующую просьбу. При этом он пропустил мимо ушей слова Нобеля о том, что в конце мая он тоже собирается в Швецию и они могли бы поехать туда вместе. Настаивать же Нобель не стал – это было не в его правилах. Так что Сульманы уехали, и Нобель снова остался в огромном поместье в Сан-Ремо один. А ведь все лежало на поверхности! Позже Рагнар будет вспоминать, как Альфред однажды прямо сказал ему: «Я воспринимаю тебя почти как младшего родственника». Причем слово «почти» было здесь явно лишним.
День отлета Андре и его спутников на Северный полюс неумолимо приближался. К концу апреля со здоровьем у Нобеля стало полегче, приступы «ревматической подагры», или «подагрического ревматизма» (как он с сарказмом, издеваясь над бессилием врачей, называл поставленный ему диагноз) наконец отпустили, и Нобель поспешил в Париж, где на Марсовом поле был выставлен воздушный шар экспедиции. Альфреду хотелось поделиться с Андре пришедшей ему в голову идеей всенепременно взять с собой фотоаппарат и постоянно делать снимки с воздуха.
