Душеприказчики, насколько это возможно, стремились избежать новых процессов, в особенности, конечно, таких, что в глазах общественности могли запятнать светлую память Альфреда Нобеля. И мы точно не знали, к каким последствиям с этой точки зрения приведет процесс или обнародование указанных писем с целью более или менее крупного скандала. После длительных переговоров с участием наследников, с готовностью поддержавших соглашение, и при посредничестве их немецких адвокатов после сильного сокращения первоначальных требований, была заключена сделка, по которой госпожа Софи фон К. передала оригиналы всех двухсот шестнадцати писем и одной телеграммы Альфреда Нобеля, несколько конвертов, адресованных “фрау Софи Нобель”, и портрет Нобеля и заявила, что отказывается от любых претензий на наследуемое имущество, за исключением пожизненной ренты, что Нобель сам ей гарантировал и подтвердил это в завещании. Однако если обнаружится, что она скрыла какие-то письма, или же она предъявит новые претензии на наследство, или же предпримет шаги, могущие нанести вред памяти Альфреда Нобеля, душеприказчики вправе будут приостановить выплату процентов с депонированного в ее пользу вклада. В обмен на ее нотариально подтвержденное и вступившее в силу заявление ей из наследства будет выплачена сумма на погашение ее долга в размере 12 000 флоринов»[96], – вспоминал Сульман много лет спустя.
Головная боль с Софи Гесс накладывалась на целый ряд других препятствий по исполнению завещания, которые предстояло преодолеть. Одно из них было связано с королем Швеции Оскаром II, который был резко против учреждения премии за вклад в дело мира и не хотел, чтобы финансы уходили из страны даже в форме премий за мировые заслуги. Он пригласил Эммануила Нобеля к себе и в резкой форме убеждал его воспрепятствовать исполнению завещания. «На вашего дядю воздействовали фанатики мира, а особенно – эта австрийка!» Очевидно, король дал понять, что в его власти было благотворно повлиять на исход дела, отталкиваясь от «погрешностей» в тексте завещания. Кроме того, Оскар II сообщил, что может вынудить Королевскую академию отказаться от присуждения премии в области науки.
Надо отдать должное Эммануилу, который не побоялся возразить королю. «Сир, – сказал он, – мне не хотелось бы пренебрегать моим долгом перед потомками и отказывать науке в средствах, которые принадлежат ей и никому другому». Услышав такой ответ, король даже прервал аудиенцию, но любопытно, что впоследствии он резко изменил свое отношение к премии и 21 мая 1897 года издал указ, в котором министру юстиции предписывалось «предпринять юридические шаги в отношении государственных и общественных органов, необходимых для вступления завещания в законную силу».
Когда Эммануил рассказал эту историю своему русскому адвокату, тот пришел в большое волнение и советовал срочно возвращаться в Петербург, опасаясь, что в противном случае ему не избежать ареста за оскорбление короля.
Шведский историк Эрик Бергенгрем отмечал, что именно принципиальная позиция Эммануила стала решающим фактором в появлении Нобелевских премий. Такого же мнения был Нильс Столе, занимавший пост директора Нобелевского фонда с 1948 по 1972 год.
Этот королевский указ, по сути, предписывавший суд признать законность завещания, вызвал большое разочарование наследников. Теперь им оставалось уповать на то, что Королевская академия и Каролинский институт откажутся от предложения Нобеля взять на себя роль жюри по определению лауреатов премии его имени. И надежды эти были не столь уж безосновательны: среди академиков появилась группа, которая утверждала (и справедливо), что «Академия, принимая решение, должна очень серьезно взвесить, может ли или хочет ли она принять возложенное на нее Нобелем поручение», и готова ли она «подвергнуться всевозможным неудобствам, интригам и клевете, которые, вне сомнения, будут способствовать такому поручению…».
Те, кто утверждал, что академии следует держаться подальше от всего, что связано с завещанием Альфреда Нобеля, считали, что следует договориться с наследниками так, чтобы каждое учреждение получило согласованную с ними долю капитала Нобеля и затем распоряжалось бы им по своему усмотрению, и уж во всяком случае не делать никаких заявлений и не принимать никаких решений, пока суд не сказал последнего слова по претензиям членов семьи покойного. Но нашлись и те, кто думал по-другому, справедливо считая, что академия обязана взять на себя миссию, возложенную завещанием, поскольку исполнение великого замысла Нобеля значительно поднимет престиж шведских научных учреждений, будет способствовать развитию шведской науки и увеличит роль Швеции на мировой арене.
