Правда, из этого же материала он предлагал изготавливать и другое свое изобретение – «противолетаргический гроб» с откидной крышкой, позволяющей человеку, заснувшему летаргическим сном и ошибочно принятому за умершего, самостоятельно выбраться из могилы, а также пневматическим гудком, чтобы мнимый покойник мог сообщить миру, что он все-таки жив. Само это изобретение свидетельствует о том, что Эммануил Нобель, как, кстати, очень многие, был одержим страхом быть похороненным живьем.
Еще одной важной его идеей было создание ламинированной фанеры. По разработанной им технологии обрезка шпона производилась специальными резаками по периметру бревна, затем эти листы шпона промазывались клеем и прессовались. Впрочем, и это изобретение не закрепилось за Эммануилом – его имя в качестве изобретателя ламинированной фанеры упоминают лишь немногие исследователи истории создания этого материала. В 1870 году он выпустил за свой счет брошюру, в которой описываются эти и другие изобретения.
Во второй половине 1871 года состояние здоровья Эммануила Нобеля заметно ухудшилось. Его стали мучить страшные судороги, и он снова утратил возможность держать в руках перо. «Огромное спасибо за твое обещание скоро вернуться домой. Но не ограничивайся обещаниями, ибо мама считает минуты до встречи с тобой, а я часы. Сам прекрасно понимаешь, как обстоят дела», – писал он Альфреду в письме, датированном осенью 1871 года. Но письмо это написано уже не его рукой, а надиктовано помощнику.
Альфред тогда не приехал, а написал ответное письмо, в котором предложил отцу сделку: тот отказывается от своей доли в прибылях от динамита, а взамен он будет выплачивать родителям годовую пенсию в десятки тысяч риксдалеров – больше той пожизненной пенсии, которую Эммануил надеялся получить от короля и в которой ему было отказано. «Если только я увижу, что мамино будущее обеспечено, я буду премного доволен», – ответил на это Эммануил, умолчав, что характерно, о будущем отца.
На Рождество у него тоже приехать не получилось, и он попросил Лидбека съездить к родителям и отвезти им от его имени конфет. Появился Альфред в Хеленборге лишь в марте 1872 года – чтобы поздравить отца с 70-летием. Он обнаружил, что Эммануил чувствует себя лучше и по-прежнему фонтанирует идеями – на этот раз некоего нового топлива.
Но летом 1872 года состояние Нобеля-старшего внезапно стало стремительно ухудшаться, и 3 сентября он скончался. В соответствии с его завещанием похороны состоялись только через неделю, и в них приняли участие множество людей – прежде всего представители технической интеллигенции, но были и правительственные чиновники. Из сыновей на похоронах, похоже, присутствовал только Альфред – Роберт и Людвиг, видимо, не успели добраться до Стокгольма к дате похорон. Погребен Эммануил Нобель рядом с сыном Эмилем в семейном склепе, построенном Людвигом на Северном кладбище шведской столицы.
Различные шведские СМИ опубликовали некрологи, в которых справедливо называли покойного выдающимся, а некоторые и гениальным инженером и изобретателем. Главный редактор иллюстрированного журнала «
С Эммануилом Нобелем и в самом деле уходила целая эпоха, и в истории семьи Нобель закрывалась одна и начиналась другая, новая страница.
Рождество 1872 года Альфред встретил в купе поезда, мчавшего его в Италию. Встретил в полном одиночестве, и когда Роберт узнал об этом из письма брата, то пришел в недоумение от столь странного выбора – ведь он же так настойчиво приглашал его к себе в гости в Санкт-Петербург на эти дни, когда весь город был охвачен праздничной лихорадкой! В самом этом одиночестве на Рождество нам видится символ всей последующей судьбы Альфреда Нобеля – он так и проживет один до конца дней и так же, в одиночестве, встретит смерть. Одиночество было главным проклятием и благословением его жизни: с одной стороны, его всегда тянуло в общество, ему хотелось любви и признания тех, к кому он сам испытывал искреннее уважение, людей его круга, его силы ума и его интересов. С другой – оказавшись даже в самой симпатичной ему компании, Альфред довольно быстро начинал ею тяготиться, и он чувствовал, как его неумолимо снова тянет в одиночество – к его книгам, в его лабораторию, где нет никого, кроме понимающего его с полуслова верного ассистента-лаборанта.
