– Эх, ребята, вот если бы была здесь сковорода, а на сковороде пирожки с сыром, и если бы был у нас горшочек меду... И бутыль раки!
– И если бы не было войны... – подхватил Васос и застонал, – и если бы не было сестер, которых надо выдавать замуж, и если бы отправились мы в эти заснеженные горы, пятеро друзей – мы ведь друзья? – пятеро друзей, пятеро охотников, не на людей поохотиться, а на диких кабанов...
7 марта. Нет большей печали, чем быть влюбленным, потому что ты можешь разлучиться с любимой. Нет большей радости, чем быть влюбленным, потому что ты можешь соединиться с любимой. Здесь часы, дни и недели то проносятся безумной и кровавой чередой, то безотрадно влекутся, словно изнемогая под тяжестью мертвецов. Тащусь и я с ними, но не свожу глаз с тебя, моя Марио, и стараюсь победить разлуку. Смотрю я на облака, плывущие на север, и приходят мне на ум народные песни, в которых посылаем мы с облаками, с птицами, с ветрами весточки и приветы маленькому теплому телу любимой. А девушка сидит у окна, смотрит на облако, протягивает руки и ждет любимого, который спустится к ней, словно дождь.
Любимый мой, стань облаком и свежим ветерочком,
И стань бесшумным дождиком, спустись ко – мне на крышу...
8 марта. Война, все еще война... Зима чуть смягчилась, но сердца наши – нет, еще больше ожесточились. Спускаются в долину партизаны, поднимаемся в горы мы, завязывается бой. Сначала ружейная перестрелка, потом штыки, потом рукопашная. Нет большего ужаса – чувствовать, как навалилось на тебя тело человека, который хочет тебя убить, слышать его тяжелое дыхание, видеть как течет у него изо рта слюна и пена – и страх его мешается с твоим, и тебя охватывает яростная жажда убить его, не потому, что ты его ненавидишь, нет – просто убить его, прежде чем он тебя убьет.... Убивать из страха, а не из ненависти – это предел человеческого л падения.
Я схватился с безусым белокурым пареньком, босым в одних тузлуки7, как у древних ахейцев. Он впился зубами мне в затылок, но я не чувствовал боли в тот миг, я согнулся, обхватил его поперек туловища, пытаясь повалить на землю. Мы боролись молча, слышалось только прерывистое дыхание да хруст костей. Не помню, сколько длилась борьба. Помню только, что ноги у меня задрожали и стали подкашиваться. Белокурый паренек, удерживая меня одной рукой, другой заносил нож – и вдруг крикнул диким голосом и покатился к моим ногам. Сзади блеснул нож и вонзился ему в спину. Кто-то из друзей прибежал мне на помощь. Кто? Васос, Стратис, Панос? Я не разглядел. Я услышал только голос: «Держись, Леонидас», и увидел, как блеснул нож – и тут я сам свалился на землю. Из шеи текла кровь, и я почувствовал боль.
Когда мы возвращались назад, уже ночью, ко мне подошел Васос.
– Видел? Вовремя я подоспел. Ты, можно сказать, был на волосок от смерти.
Мы взяли в плен трех партизан. Один – тот белокурый паренек, раненый в спину, а два других – здоровенные верзилы, вооруженные одними дубинками: они надеялись убить кого-нибудь в бою и захватить оружие. Меня с двумя другими солдатами ночью поставили их караулить. Мы дали им по миске вареной фасоли и по черствому куску хлеба. Верзилы набросились на еду и ели, лежа на земле с жадностью, как собаки. Белокурого паренька мучила рана, он потерял много крови и есть не хотел. Я заговорил с ними.
– Ты откуда, земляк? Как тебя зовут? – спросил я.
– Из Парамитии, я эпирец. А зовут Николио, вдовий сын. Не слышал?
– Ты меня не узнаешь?
– Нет, кум. Откуда мне тебя знать?
– А разве не с тобой мы сегодня дрались в сумерках? И ты мне прокусил шею. Ты что-нибудь имеешь против меня?
– Я? Против тебя, земляк? Да я тебя никогда не видел раньше и не знаю. А ты имеешь что-нибудь против меня?
– Нет, нет...
– Так что же? – спросил он, и глаза его вдруг расширились, словно впервые пришла ему в голову эта мысль: «Так почему же мы хотели убить друг друга?»
Я не ответил. Подошел ближе к нему.
– Тебе больно? – спросил я.
– Да, больно. Слушай, а как тебя зовут?
– Леонидас.
– Больно мне, Леонидас, очень больно. А что теперь со мною сделают? Убьют?
– Не бойся, Николио, и мы не убиваем пленных.
– А если они захотят меня убить, ты заступишься, Леонидас? Я на тебя надеюсь. Я никого больше здесь не знаю... Ты за меня заступишься, Леонидас? Мы ведь друзья?
– Успокойся, Николио, я сделаю все, что смогу, – ответил я и покраснел от стыда.
Разве у меня есть власть? Разве могу я, солдат, жалкий учителишка, встать перед капитаном и топнуть ногой: «Не убивай Николио!»
Я вспомнил вдруг сон, что приснился мне несколько недель назад. Я тебе о нем писал – помнишь, рыбешка упрекала Бога и кричала Ему: «Тебе следовало бы давать силу тем, кто прав, а не тем, кто неправ. Вот тогда ты Бог». Увы, это были я. Это я был той рыбешкой, что кричала Богу.
