18 марта. Какая-то женщина в красной косынке на голове бродит вокруг казармы в последнее время, скрывается, опять появляется. Мы бежим за ней вдогонку – она исчезает. И всякий раз, когда она появляется, что-то вскоре случается: грузовик взлетает в воздух, рушится мост, двух-трёх солдат находят убитыми. И каждую ночь, а то и днем, в полдень, чей-то чистый юный голос гулко отдается в горах: «Братья, братайтесь! Братья, братайтесь!» Панос, наш наивный пастушок, крестится и бормочет в ужасе: «Не человеческий это голос, это труба Ангела. Наступило Второе Пришествие». А мы, пряча улыбку, поддразниваем его.
– А кто эта женщина в красном платке, а, Панос? – спрашиваем мы его.
– Наверное, Пречистая, – отвечает он нерешительно и снова крестится.
– Эй, не боишься ты Бога, Панос! Разве Пречистая убивает? Ходит с гранатами, подкладывает динамит под мосты? Как же это понять, Панос? Накажет тебя Бог.
Панос растерянно чешет в голове.
– А я почем знаю, ребята? – бормочет он. – Не знаю, что вам сказать. На то она и Пречистая – что хочет, то и делает.
– Я вот что тебе скажу, – вступает в разговор Левис, поддразнивая его. – Это чертова мамаша.
– Может быть, оно и так... может... – отвечает Панос. – Все случается. Я только одно знаю.
– Что, лжепророк?
Панос понижает голос.
– Что всех нас забрал дьявол.
Тут врывается Стратис. Он вездесущ, всегда все слышит, вечно подкусывает солдат. Мы его зовем оводом, стрекалом и будильником.
– А почему ты не идешь к партизанам, глупый Панос? – кричим мы.
– Потому что и их забрал дьявол, – отвечает Панос.
– Эй ты, духовидец, а что, Богу никто не достался?
– Где уж Ему, ребята? Он спал.
Все расхохотались.
– Скажи-ка, Панос, – спрашиваю я его. – Разве Бог тоже спит?
– Конечно, ты что, не слышал? Чему только тебя учили? Спит. Когда спит Бог, дьявол не дремлет и делает, что ему вздумается. Каждый по очереди стоит на часах. Когда спит дьявол, Бог не дремлет и делает, что Ему вздумается. А теперь вот Бог спит, и дьявол всех нас забрал.
25 марта. Подул теплый ветерок. И у меня на душе повеяло – весной и распустились анемоны. Сегодня наш национальный праздник. Капитан произнес перед нами речь. Он повесил карту Греции на стене казармы, показал нам северные границы и объяснил, как и почему партизаны хотят отдать Северный Эпир и Македонию албанцам и славянам... Глаза у него горели, палец, показывающий границы Греции, дрожал. Он с силой хлопнул ладонью по Эпиру, Македонии и Фракии, словно уже вторгся туда и захватил их.
– Эта земля, – яростно кричал он, – тысячелетиями замешана на греческой крови и на греческом поте и слезах. Она – наша, и мы никому не позволим ее топтать. Лучше смерть! Вот поэтому, ребята, мы здесь, в эпирских горах, поэтому мы воюем. Смерть предателям! Никакой пощады! Всех бунтовщиков, попавших к нам в руки, ждет кинжал! Цель освящает средства. Наша цель – спасение Греции!
Мне никогда не нравился этот человек – нелюдимый, суровый, ограниченный. Какая-то темная, бесчеловечья сила правила им, какой-то зверь рычал в нем, раненый и гордый. Однажды женщина приласкала этого зверя, сказала ему доброе слово, и зверь стал укрощаться. Но женщина ушла, и зверь взревел от новой раны. И все же я испытывал к нему невольное уважение – уважение, страх и жалость. Он был благороден, честен, беден; он верил в то, за что боролся; был каждую минуту готов отдать свою жизнь за Грецию. В его роте ты никогда не был уверен в том, что не погибнешь, но зато был уверен в том, что не осрамишься. Наш капитан был из тех людей, столь редко встречающихся в нашем разлагающемся мире, которые ставят выше своей личной выгоды, выше личного счастья идею. Она может быть истинной, может быть и ложной. Важно то, что ради этой идеи они жертвуют жизнью. «Греция в опасности! –крикнул он, заканчивая речь. – Греция взывает к вам, ребята! Встанем, все верные, и спасем ее!» Голос его осекся, и из маленьких, глубоко посаженных глаз, выкатилась слеза.
Я огляделся: многие плакали. Лукас крутил свои румелиотские усы, Панос смотрел на карту Греции, как смотрят верующие на чудотворную икону. Стратис сзади меня сухо и насмешливо покашливал, а Левис, желтый, морщинистый, злобно улыбался.
Ночью я завернулся в шинель и улегся прямо в ботинках, с винтовкой и патронташем, рядом с другими солдатами. Я закрыл глаза, но сон не брал меня. Прав капитан, – думал я, вся тайна заключается вот в чем: суметь найти идею, воцарить ее над собой, поставить перед собой цель жить и умереть ради нее. Тогда твои поступки обретут благородство, а жизнь – цельность, потому что ты становишься – и ты в этом не сомневаешься – частью бессмертного духа. Можешь назвать эту идею Родиной, можешь назвать ее Богом, или Поэзией, или Свободой, или Справедливостью. Имеет значение лишь одно – верить в нее и служить ей.
Разве не это сказал Соломос8? «Заключи в свою душу Грецию – или что-либо иное – и почувствуешь, как затрепещет в тебе величие во всех обликах». Это его «или что-нибудь иное» показывает, насколько ум нашего великого поэта опередил свою эпоху.
