9 марта. Сегодня утром их расстреляли – всех троих. Когда их поставили у стены, раненый паренек обернулся и посмотрел на меня. Никогда не забуду его глаз! Он ждал, что я выйду из строя, подойду к капитану, заступлюсь за него и спасу, а я стоял молча и весь дрожал от боли и гнева. Смотрел на меня Николио, вдовий сын, и сердце у меня рвалось на части. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.
Сержант прошел перед строем, выбирая солдат для исполнения приговора. Колени у меня подогнулись. А вдруг он вызовет меня? А если он снова мне скажет: «Иди-ка сюда, Леонидас! Иди, учителишка. Надо тебе поупражняться, а то боишься крови!» И что бы я сделал? Швырнул бы винтовку и закричал: «Убейте и меня, я больше не могу!»? Нет, нет, не хватило бы смелости. Подчинился бы, потому что у меня есть ты, и я хочу снова тебя увидеть и прикоснуться к тебе. Много раз я вел себя как трус – из-за тебя, Марио, и много раз был смельчаком – тоже из-за тебя. Ты направляешь мой ум и мои руки.
Спас Бог – сержант прошел мимо и не вызвал меня. Взял трёх других. Я закрыл глаза. Раздался ружейный залп, и три тела глухо упали на снег. Я открыл глаза: Николио, вдовий сын, лежал на земле, зарывшись белокурой головой в красный снег.
12 марта. Три дня я был в жару, и мой друг Страгис заботливо ухаживал за мной. Три дня я был счастлив, потому что не знал, где я, забыл, что меня загнали воевать в эти дикие горы и, валяясь в жару, думал, что я дома, на родине, на дорогом моем острове Наксосе. И знаешь, я был не один, мы были вместе. Стратис говорит, что в бреду я все время повторял твое имя и смеялся. Мне казалось, что мы уже получили дипломы и я привез тебя к себе на остров познакомить с родителями. «Это моя жена, – собирался сказать я им. – Это моя жена, благословите нас».
Мы высадились в нашем маленьком порту. Пахло гнилыми лимонами и цитрусами. Перед тем, как отправиться в родительский дом, я привел тебя на скалу рядом с портом: здесь лежала великолепная мраморная дверь, сохранившаяся от храма Диониса. Когда похитил бог виноградной лозы Ариадну, он привел ее сюда и здесь в первый раз сочетался с ней любовью. Мы сели на рухнувший мрамор, я обвил рукой твой стан. Не помню, что я говорил тебе, но помню, что чувствовал, как сам стал богом: сладкое, божественное опьянение охватило меня, и весь мир, как мне показалось, погрузился в пучину. И одна только эта скала возвышалась среди волн, крепкая, неколебимая, вечная. И мы были вдвоем на ней, я держал тебя в объятиях, и мы, счастливые, смотрели на пустынное безбрежное море. Снова спустился бог на землю, воскресил из критской земли дочь Миноса, и сидят они, обнявшись, на этой скале – ничто не изменилось, кроме имен: Диониса теперь звали Леонидас, Ариадну – Марио.
А потом... потом или в то же мгновение? – мы оказались в саду моего деда, в чудесной зеленой деревушке Энгарес, в часе ходьбы от города. Рука моя все так же обнимала твои стан, мы шли под деревьями. Яблони, гранаты и апельсины гнулись под тяжестью плодов. И был полдень, и две бабочки, большие, с ладонь, летали, садились тебе на волосы и летели перед нами и вели нас, словно ангелы. И оглядывались, смотрели, идем ли мы, и снова устремлялись вперед, указывая дорогу.
– Куда они нас ведут? – спросила ты и встревоженно прижалась ко мне,
И я засмеялся.
– Не поняла? – сказал я.
– Нет.
– В Рай.
Три дня и три ночи был я в Раю. Какое счастье, тишина, прохлада! Такой должна быть любовь, такой должна быть и смерть.
Но сегодня жар спал, я открыл глаза, и посмотрел вокруг: казарма, винтовки, штыки. Стратис, склонившись надо мной, смотрел на меня с нежностью...
13 марта. И сегодня я еще не мог встать. Я чувствую сладкое изнеможение и не могу еще, что бы там ни говорил сержант, держать в руках винтовку. Другие ушли на заре, принялись за работу. В горах эхом отдается грохот ружей и минометов. То и дело прибывают носилки с ранеными, казарма наполняется стонами. А я пребываю в таком сладостном изнеможении, что все это мне кажется сном и совсем меня не удручает. Кричат они вокруг меня и мычат от боли, а я думаю только о тебе, моя Марио, о тебе и о поэзии. И весь день в этой грязной казарме летают над моей головой, словно те огромные бабочки, которых я видел в жару, четыре строчки Платона. Мы так их любили, моя Марио!
Яблоко это тебе я кидаю. Поймай, если любишь.
И отведать мне дай сладость твоей красоты.
Если ж, увы, ты ко мне холодна, подыми его: сможешь
Видеть на нем, сколь кратка пышного цвета пора.
