– Во имя Господне, – сказал он. – Вот это настоящее Воскресение! Пойдем!
Мы двинулись вверх по склону, а за нами вся деревня, мужчины и женщины. Мы стучали в двери, кричали: «Выходите! Выходите!»
Я шел впереди рядом со Стратисом, а в мыслях уже был далеко отсюда – я уже был в Афинах, стучался в дверь твоей комнатки, Марио, ты мне открывала, видела меня на пороге, протягивала руки, а я наклонялся и целовал тебя в затылок, в ямочку на щеке, хотел заговорить, но не мог: душило волнение. Многое хотел я тебе сказать; поедем, Марио, на Наксос, как мне снилось, получим благословение у моих родителей, отпразднуем свадьбу в саду деда, в Энгарес, под апельсинами и гранатами... Вот что кружилось у меня в голове, и душа моя порхала вокруг тебя и садилась тебе на волосы, словно большая бабочка.
И вдруг Стратис остановился, поднял руку.
– Эй вы, стойте! – крикнул он. – Хочу вам что-то сказать.
Все остановились и посмотрели на него.
– Все это неправда! – крикнул, он. – Ложь! Первоапрельская шутка! Поздравляю дураков с Новым Годом! – сказал он и припустился от нас бегом, хохоча во все горло.
Мы так и застыли, ошеломленные, колени у нас подкосились. Священник опустил голову, застонал и, не сказав ни слова, снял епатрахиль, завернул в нее Евангелие и побрел назад к церкви. Этот молодцеватый поп вдруг сгорбился и еле волочил ноги... Мы молча разбрелись, и никогда еще война не казалась нам столь невыносимой! Скрылось из глаз все то, чему мы радовались: матери наши, дома, любимые жены – и мы снова вернулись в грязную казарму к винтовкам.
3 апреля. После позавчерашнего дня жизнь у нас потяжелела. Словно блеснуло молнией счастье, протянули мы к нему руки, а оно исчезло. Мы увидели, что нет в мире дела проще – стать снова людьми, но дело это не было сделано, и мы снова оскотинились. Какая невидимая сила – не знаю, как ее назвать – держит нас в когтях и играет нами, и я еще не знаю, слепа она и безмозгла или она – всевидящее око и всеведущий мозг...
Я думаю об этой силе с позавчерашнего дня и называю ее то Роком, то Необходимостью, то демоном, злобным и слепым, то Богом. Сила эта всем правит и распоряжается, иногда она использует для своих целей (каких? – никто не знает) мир, иногда – войну. Сейчас – войну, и горе тому, кто не воюет. Я думаю о ней, об этой силе, и тысячи мыслей сплетаются, и кружатся в моей голове: слепа она или всевидяща, а вот всемогуща ли? И если она всемогуща, как можно ей противиться? Тогда не достойнее ли всего, не плодотворнее ли сотрудничать с ней, безропотно принять ту участь, которую она нам уделила, и вступить в войну, слившись с ней душой и телом? Помогать ей, насколько это в наших силах, осуществлять ее цели. А если она не всесильна, то не лучше ли восстать и поставить перед собой собственные цели, более согласные с нашим сердцем и умом, и воздвигнуть на земле царство более справедливое и более разумное, чем царство природы, – царство человека?
Подчинение и сотрудничество с этой страшной силой – или протест и восстание? Стоит мой немощный разум на распутье и не знает, какой из двух путей выбрать. А от этого выбора, зависит все счастье и благополучие человека. Древние греки, как я думаю, пошли по первому пути – пути гармонии и пришли к изумительному чуду красоты. Христиане пошли по другому пути, и они пришли к великому, невероятному чуду – чуду добра и любви. Значит, по какому бы пути ни пошел человек, он может сотворить человеческое чудо?
Любимая моя, чем дальше продвигается мой разум и чем глубже погружается он в размышления, мечась от одной мысли к другой, тем больше запутывается в противоречиях и приходит в смятение. И не находит ни одной твердой, бесспорной мысли –конечной мысли, на которой мог бы остановиться и отдохнуть. И все же я думаю, что если бы я был с тобою, если бы прикасался к твоей руке, у меня появились бы новые силы, и на все вопросы я нашел бы очень простой и самый верный ответ. Но ты так далеко, на краю света, и я протягиваю руку и не нахожу ничего, за что мог бы ухватиться, и гибну... Любимая моя Марио, как я здесь мучаюсь – и гибну здесь, в этих горах. И я держу в руках винтовку, хотя хочу, да и должен был бы, держать твою милую теплую ручку.
7 апреля. Бессонные ночи, голод, война! Это жалкое тело – как только оно выдерживает? Оно ведь не дерево и не камень, оно мясо. Если бы у нас была вера, мы выдержали бы. Смогли же все выдержать голые, босые, голодные в горах Албании и сотворить то чудо, что зовется албанской войной11! Да, я часто думаю о нашем народе, многострадальном, вечно гонимом, вечно голодном греческом народе, и меня охватывает волнение, жалость и восторг. Сколько тысячелетий сражаемся мы, вцепившись в эти камни и в эту бесплодную землю, а на нас накатываются волна за волной варвары – и мы выдерживаем! И не только, выдерживаем, но нашли еще время и силы дать миру два самых драгоценных дара: духовную свободу и ясность мысли. Мы изобрели силлогизм и навели порядок в космосе и освободили душу от страха.
