Смотрел он и на икону Огнеходца, смотрел, и все больше крепла в нем мысль: «Не ключевая вода Бог, нет, не ключевая вода. Не выпьешь ее в жару, не прохладишься. Бог – огонь, и нужно ходить по этому огню, и не только ходить, а, что – всего труднее – плясать на нем! Конечно, когда сможешь плясать, то огонь этот станет тебе ключевой водой. Но пока научишься... сколько муки перетерпишь, сколько страданий, Господи!»
Он встал. Сегодня все утро он убирал полевыми цветами, принесенными из Прастовы, Плащаницу. Снял Христа с креста, положил Его на полевые цветы, поцеловал ноги Его окровавленные, руки Его окровавленные, бок Его, с которого стекала красная и белая краска. «Ну вот, потерпи немного, сынок, – сказал он Ему. – Ничего, не печалься. Ты Бог, Ты воскреснешь. Спи».
Но теперь, когда он остался один, и снова проснулись в его душе голоса, все спрашивавшие и спрашивавшие и не получавшие ответа, встал отец Янарос, полный смятения. Он решил: «Пойду в церковь, у меня тяжелые заботы, мне нужно знать, что делать: деревня моя в опасности, душа моя в опасности. Пусть даст мне ответ. Куда мне идти – направо или налево? Я хочу ответа. Во имя Господне!»
Он перекрестился и шагнул за порог кельи босой, с непокрытой головой. Лицо его было мрачно, а над головой, казалась, клубился дым.
– Ну, закипел котел, – пробормотал ткач Стелианос, увидев его. – Теперь берегись!
Крестьяне посторонились, давая пройти отцу Янаросу. Даже не повернулся тот взглянуть на них — глаза его были устремлены на Бога, и от сильного света ничего не видели.
– Есть новости, батюшка? – отважился спросить медник. – Видно, плохи наши дела, дальше ехать некуда!
– Я иду говорить с Богом, с людьми говорить не хочу!
– Недоброе что-то ты задумал, батюшка, – сказал Мандрас с ненавистью косясь на отца Янароса. – В глазах у тебя предательство.
– В глазах у меня умирающие дети, оставь меня.
– Никого я не боюсь в деревне, – сказал Мандрас. – Одного тебя, отец Янарос.
– И я тебя боюсь, Мандрас. Но теперь не до того. Забудь о своей выгоде. Подумай и о деревне!
– Моя выгода и выгода деревни – одно. Что ты на меня уставился, отец Янарос? Ты вкладываешь Богу в рот все, что тебе выгодно, а потом, выходишь на амвон и объявляешь: «Это мне сказал Бог!» Эх, отец Янарос, Бог тебе сказал или ты Богу подсказал, мошенник?
– Что они говорят? Что они говорят? Почему ссорятся? –кричал старый Хаджис и тёр распухшие колени.
Но никто ему не отвечал. Все не сводили глаз с двух главных лиц в деревне, слушая их спор.
– Священник – уста Божии на земле, – проговорил отец Янарос, жестом приказывая богачу посторониться и дать ему дорогу. – Не греши, старый грешник! Много вдов и сирот на твоей совести!
Открыл старый скряга рот, чтобы возразить ему, но тут сзади послышалось лошадиное ржанье. Обернулись они и увидели капитана, пришпоривавшего свою лошадь и мчавшегося к ним. Увидел он кастельянцев, собравшихся вокруг попа, и забеспокоился. «Что-то задумал предатель», – подумал он и полетел к ним, яростно размахивая хлыстом и стегая им воздух.
– Болгары паршивые, большевики, предатели! – орал он, поворачивая коня то к одному, то к другому. И лошадь, и хозяин были в мыле и с пеной на губах. Все разбежались, остался у скамьи один отец Янарос.
– Я тебя за ноги повешу, сволочь! Ты что собираешь народ? Чему учишь?
– Жаль мне тебя, кир капитан, – ответил спокойным суровым голосом отец Янарос. – Жаль мне тебя. Сердце твое полно яда, и ты хочешь отравить им весь мир. Но есть Бог.
Отец Янарос шагнул и схватил лошадь за уздечку. Капитан, нагнувшись, смотрел на него – и глаза у него пожелтели от ярости.
– Сволочь! — зарычал он и поднял хлыст.
Но священник смотрел на капитана, и на лице у него были жалость и горечь.
– Сынок, – сказал он тихо, – ты еще человек? Ты еще помнишь свою мать? Можно мне с тобой поговорить?
Капитан смутился, кровь отлила у него от лица. Словно молния сверкнула перед глазами, и все скрылось – и остался один только колеблющийся в воздухе бедный деревенский домик, и на завалинке сгорбленная улыбающаяся старушка, чистенько одетая, в платье, которое носила она, когда была невестой, и в котором положат ее в гроб, когда умрет, – ждала своего сына, в свете молнии он четко разглядел морщины на ее лице, терпеливые, ласковые и сморщенные губы... И вдруг снова все пропало: завалинка, дом, старушка-мать... Капитан открыл глаза и увидел перед собой отца Янароса.
– Чего ты хочешь? – прорычал он. – Я же тебе сказал: не смотри на меня так! Убирайся!
– Дитя моё, если б ты только мог спокойно выслушать меня... – говорил отец Янарос, с жалостью глядя на капитана. А рукой он держался за уздечку, не отпуская ее.
– Говори. Чего ты хочешь?
– Минута эта, сын мой, страшная минута. От нее будет зависеть вся твоя жизнь, ею будет судиться. Минута эта покажет, настоящий ли ты человек. По тому, как ты себя поведешь, будут судить тебя дети твои и внуки, будет судить тебя Бог... Ты меня слушаешь?
– Говори, говори, слушаю.
