Полдень Великого понедельника. Любимая моя, сегодня потеплело, выглянуло солнце, и сердце мое окрылилось. Я увидел сегодня первую ласточку. Пришла и сюда, в эти дикие горы, весна, Марио, воскрес Христос из земли, словно нежная зеленая трава. Возвращаются птицы, улетавшие от нас, скоро начнут вить гнезда. И надежда, как перелетная птица, улетает и возвращается, ищет и находит свое старое гнездо – сердце человеческое – и выводит там птенцов.
Я вдруг почувствовал сегодня после невыносимых зимних страданий, что и в моем сердце вьет гнездо надежда. Все будет хорошо, любимая, не отчаивайся, верь: распустятся цветы, вылупятся птенцы, желания наши облекутся в плоть – станут домом, сыном и песнью о Елене.
Я верю душе: у нее есть крылья, она может летать и видеть будущее задолго до того, как увидят его глаза. Сегодня ночью взлетела моя душа, Марио, и нашла тебя в маленьком домике – в нашем доме – с маленьким человечком, похожим на нас, – с нашим сыном на руках. Верь, любимая, все будет хорошо.
Здесь дневник Леонидаса внезапно обрывается. В Великий вторник его убили.
Медленно закрыл учитель окровавленную тетрадь, наклонился и поцеловал ее, словно целовал мертвое тело несчастного юноши. Глаза его были сухи, сердце окаменело. Злобной, несправедливой, бессердечной, безмозглой показалась ему жизнь, бредущая по земле и не знающая, куда бредет.
Сегодня Великая пятница. Человек пять-шесть односельчан, собравшись во дворе церкви, спорят: ткач Стелианос с прокушенным ухом, медник Андреас с толстыми пятнистыми ручищами, глашатай Кириакос с длинными жирными волосами и Панагос, деревенский цирюльник, босой, печальный, в черной рубахе. В середине стоит старый Мандрас, деревенский богач, высохший, скупой, жадный, с маленькими лисьими глазками.
Самый старый из деревенских старейшин Хаджис сидит на скамье у ворот и греется на солнце. Суставы у него страшно распухли, он стонал от боли, и в церковь приплелся, чтобы взять с Плащаницы горсть миртовых листьев и веточку розмарина – курить ими, когда будут мучить боли. Так делали еще и деды, курили святыми травками, и ревматизм затихал. А врачи – кому они нужны? Сатана их выдумал, проклятых. Святые травки надежнее и к тому же ничего не стоят.
Хитёр был этот Хаджис, тертый калач с молодых лет. Побродил он по свету, дошел до Афин и дальше еще – до Бейрута и еще дальше – до Иордан-реки, окунулся в его святые воды – и стал хаджи-паломником. «Полезное дело – стать паломником, – говорил он про себя. – Больше тебя уважают люди, и тем легче их обвести». И правда, только вышел он из Иордана – просветил его Господь, такую мысль послал. До сих пор, чтобы заработать на кусок хлеба, работал он грузчиком, чистил обувь, занимался контрабандой – вкалывал, как ишак, рисковал, еле сводил концы с концами. А стал паломником – нашло на него озарение. Взял все свои деньги, сколько у него было, накупил мешков, веревок, деревянных жердей и стал ездить по городам и селам Анатолии. Приезжал, устанавливал большой шатер из жердей и мешковины, натягивал белое полотнище, на котором было написано жирными буквами: «Таинство Брака», становился перед шатром, закладывал два пальца в рот и свистел. Сходился народ, и тогда хитрюга Хаджис клал крестное знамение, взбирался на скамью и кричал: «Эй, дамы и господа, в этой палатке вы увидите Таинство Брака, страшное таинство брака. Давайте франк и входите. Ну, что такое один франк? А за один этот жалкий франк вы увидите страшные и ужасные тайны брака, и у вас волосы встанут дыбом. А если у вас не встанут дыбом волосы, то вот вам мое честное слово – а я, паломник, человек богобоязненный, – я верну вам этот франк! Эй, эй, по одному, по одному! Не толкайтесь, все войдете».
