Никто не шевелился, Хаджис снова свистел, и снова говорил свою речь. И в конце концов всегда находился кто-нибудь, холостяк по большей части, кто совал руку в карман и доставал франк: хотелось и ему посмотреть на таинство брака. Хаджис приподнимал мешковину и впускал его в шатер. Смотрел тот кругом, протирал глаза – и ничего не видел. А Хаджис брал его под руку и сладким голосом говорил: «Видишь что-нибудь, дружок? Не трудись, не сверни шею – ничего не увидишь. Но я тебя прошу: когда выйдешь отсюда, никому не рассказывай – иначе прослывешь дураком. Скажи, что видел множество ужасных тайн, и что жизнь твоя с сегодняшнего дня переменилась: ты теперь знаешь, что такое женщина и брак, и что такое мир... Вот это ты скажешь, и другие попадутся на удочку и над тобой не будут смеяться. Понял? Ну, а теперь счастливого пути! Пусть войдут другие!»
Ват так Хаджис накопил деньжат, вернулся к себе в деревню, в Кастелос, с золотой цепочкой на жилете, стал видным человеком. А теперь он состарился, состарился, бедняга, оглох, полуослеп, обеззубел, выжил из ума, и вот сидит во дворе церкви, трёт распухшие колени, и текут у него изо рта слюни.
Остальные стояли на могильных плитах и спорили. Сначала речь зашла о сегодняшней всенощной с Двенадцатью Евангелиями, и старый Мандрас никак не мог понять, почему это Христос выступил против иудейского закона – закон-то этот дал Сам Бог Моисею на горе Синай. А Андреас говорил, что никак не может взять в толк, почему Христос, раз Он всемогущ, не хлопнул в ладоши и не вызвал ангелов с мечами, а уж они бы устроили иудеям день Мадиама.
– Я на Его месте, – говорил он, – я бы что сделал? Бог я или не Бог? Так зачем мне строить из себя ягненка? Я бы стал львом! Ну, а ты что скажешь, Кириакос?
Кириакос, который уже много лег мечтал стать священником, прокашлялся и почесал затылок. «Я должен говорить, – подумал он, – должен нести народу свет». Хотя был он не больно грамотен, но когда не было, поблизости отца Янароса, то набирался смелости и высказывал свое мнение. И вот теперь он стал говорить им своим густым дьяконским голосом о Христе: что был Он человек добрый, бедный, носил длинные волосы, хотел стать священником, как и Ки– риакос, но богатые и сильные преследовали Его, поносили и били, и вот сегодня, в Великую Пятницу, собрались его убить.
– Что случается со всяким бунтовщиком, – заключил старый Мандрас.
Кириакос огляделся, нет ли поблизости отца Янароса, не увидел и осмелел еще больше. Вот уже несколько месяцев назад он нашел объяснение поведению Христа и не имел права держать его при себе – не подобает нам прятать светильник под спудом! – и стал просвещать односельчан.
– Христос, чтобы вы знали, – был в тогдашнем обществе то, что мы называем неправильным глаголом.
– А что это значит? – спросил цирюльник. – Растолкуй нам, учитель.
Это значит, что все люди вокруг Него: книжники, фарисеи, Анна, Кайафа – были правильными глаголами. Это значит, что у них были писаные законы, со времен их дедов, и они следовали этим законам. Они точно знали, что хорошо, что плохо, что честно, а что бесчестно. У них был поводырь – то, что мы называем Десятью Заповедями. И кто им следовал, тот был для общества желанный гость, а кто их нарушал, тот был бунтовщик, выступал против общества, – и общество злилось, сначала терялось, видя, что шатаются его устои, а потом хватало неправильный глагол и говорило ему: «Не хочешь спрягаться правильно, как все мы?» – Бац ему, бац! – И долой!
– Ах, вот оно что... – проговорил Стелианос, потирая все еще болевшее ухо. – Но раз так, кто же прав? Я что-то не пойму, приятель. Как может один враждовать со всеми? Ты получаешь, значит, от своих родителей какой-нибудь святой обычай, а потом, значит, встаешь и говорить: «Это мне не нравится?» Придет, значит, твоя милость ко мне в дом и скажет: «Плох твой ткацкий станок», возьмет топор и разнесет мне его в щепки? А этот станок я получил от родителей и дедов. Они меня научили на нем ткать и зарабатывать себе на хлеб, а тут приходишь ты...
– Прав Христос – перебил его медник. – А ты что думал? Что мы – стоячая вода в болоте? Мир движется, он живой, вот так-то, он растет, одну одежду носил, когда был ребенком, другую носит взрослым. Отбрасывает он пеленки и слюнявки и надевает штаны. Оставляет мать и отца и строит свой собственный дом. А вы что думали? Хороши, ничего не говорю, пеленки и слюнявки, но для детей. А Христос – это первый человек, который понял, что он уже не ребенок и что старые законы – слюнявки и пеленки, так сказать, ему тесны. Поняли?
– А ты понял? – проговорил старый богач, начавший злиться. – Где ты научился этой чепухе, а? У себя в мастерской?
– Погоди у меня, старый богатей! Не помогут тебе ни земли, ни деньги, – ответил медник, тяжело задышав. – Погоди у меня! И железо в огне гнется, согнешься и ты! Посмотришь у меня! Вот чему я научился у себя в мастерской. Так и знай!
Кириакос, услышав это, радостно взвился.
– А огонь этот – Христос! – закричал он.
