Безволосые медленно двинулись вниз. Подойдя к воде, они на мгновение замерли, а потом забегали по берегу, точно собаки, которые потеряли след. Некоторое время спустя они полезли обратно на холм, прошли сквозь пелену тумана и направились прочь, а туман потянулся за ними. Вскоре они исчезли за гребнем холма.
– Подождем до вечера, – сказал демон. – Солнце скоро сядет. Тогда пойдем дальше. Совсем темно тут не бывает.
Данкен подошел к Конраду, который, ссутулившись, сидел на камне, прижимая к груди покалеченную руку.
– Дай я посмотрю, – проговорил юноша.
– Больно, – пожаловался Конрад. – Замучила, проклятая, но кость, сдается мне, не пострадала. Я могу шевелить пальцами, только очень уж болит, окаянная. Какой-то мерзавец заехал дубинкой чуть ли не по плечу.
Его рука распухла до такой степени, что напоминала толщиной ствол дерева. От плеча к локтю пролегла алая, начинавшая понемногу багроветь полоса. Данкен легонько сжал ладонь приятеля. Тот вздрогнул и скривился от боли.
– Полегче, – пробормотал он.
Данкен ощупал локоть.
– Тебе повезло, – сказал юноша. – Кость и впрямь цела.
– Надо наложить повязку, – посоветовала Диана. – Так будет лучше. – Она достала из кармана куртки свернутое в узелок платье. – Раз нет ничего другого, воспользуемся этим.
– Зачем? – простонал Конрад. – Если дома узнают...
– Ерунда, – перебила Диана. – Ну-ка, сиди смирно.
Данкен положил рядом с Конрадом его дубинку.
– Держи.
– Спасибо, милорд, – поблагодарил раненый. – Мне так не хотелось бросать ее! Помните, сколько я с ней возился?
Диана умело сложила платье так, что получилось некое подобие бинта, обвязала им руку Конрада и затянула на плече пострадавшего.
– Вот так, – усмехнулась она. – Пожалуй, вышло немного неуклюже, но ты уж потерпи. Сам понимаешь, это мое единственное платье. Разрывать я его не могу – вдруг пригодится?
– Все, верно, проголодались, – заключил Конрад, довольно ухмыльнувшись. – Красотка, должно быть, рядом с Дэниелом. Надо снять с нее поклажу. В одном из мешков – наши припасы.
– Мы не можем развести костер, – напомнил Данкен.
– Значит, будем грызть так, – отозвался Конрад. – Хвороста все равно ведь нет. Кругом одни камни.
Ближе к вечеру Данкен с Дианой уселись на валун у кромки воды. Какое-то время они молчали, потом Диана сказала:
– Данкен, тот меч, который подарил мне Шнырки...
– Что с ним такое?
– Ничего. Но как-то...
– Ты просто к нему не привыкла.
– Нет, дело не в том. Понимаешь... Мне как будто кто-то помогает. Мне кажется, в меня вселился некий дух, который водит моей рукой. Не то чтобы я не справляюсь с клинком, но...
– У тебя разыгралось воображение.
– Не думаю, – покачала головой Диана. – Говорят, что в старину был меч, который кинули в озеро...
– Хватит, – перебил Данкен. – Перестань изводить себя всякими глупостями.
– Данкен, мне страшно.
– Все в порядке, – сказал юноша, привлекая Диану к себе. – Все в полном порядке.
Он чувствовал себя так, словно шел не по настоящему болоту, а по нарисованному кистью живописца. Ему постоянно приходили на память картины, что висели на стенах одной из гостиных Стэндиш-Хауса, – голубые пастельные пейзажи, написанные так давно и столь долго хранившиеся в неком укромном уголке, что никто уже не мог сказать, как звали художника. Все они были выполнены в голубых тонах; с голубизной соперничал разве что бледно-желтый цвет луны, свет которой пробивался сквозь завесу облаков. Если смотреть на них издалека, пейзажи мнились чем-то вроде неизвестно с какой стати оправленных в рамы голубых пятен на стене. Однако при ближайшем рассмотрении проступали детали, и только тогда можно было в некоторой степени представить себе, что же стремился изобразить художник. Так вот, один из пейзажей удивительно походил на болото, каким оно было в этот час: почти бескрайняя водная гладь, лишь где-то в глубине, едва намеченная скупыми мазками, береговая линия, а в небе – призрачно-желтая луна.
Они шли по болоту несколько часов подряд, растянувшись цепочкой и чуть ли не наступая друг другу на пятки, – поворачивали там, где делали поворот идущие впереди, стараясь ненароком не оступиться и не упасть с подводного гребня, по которому их вел ковылявший впереди Царап.
В небе поблескивали звезды. Время от времени небосвод затягивали облака, однако это продолжалось, как правило, недолго и по истечении какого-то срока ночные светила вновь начинали отражаться от гладкой, словно зеркало, поверхности воды.
Глаза путешественников привыкли к темноте; к тому же блики на воде давали достаточно света, и потому путникам чудилось, будто они пробираются через трясину не ночью, а в сумерках, какие наступают в ту пору, когда вечерний полумрак перетекает в ночную тьму.
