ЛЮДВИГ. Благодарю вас за гостинец, герр Сталин. Я обязательно угощу копченой рыбой и икрой своих коллег, немецких писателей и журналистов, когда мы будем пить баварское пиво, когда я буду рассказывать о встрече с вами.
Сталин протягивает Людвигу руку. Людвиг и переводчик выходят. Дверь за ними закрывается.
СТАЛИН. Мелкий взяточник. (нажимает скрытую кнопку – Паукер появляется мгновенно) Глаз не спускать с немца. Никаких контактов. Не приведи господь, если узнает, что у нас в Сибири, в Поволжье, на Украине. Головой ответишь. Что дальше по распорядку дня?
ПАУКЕР. Сейчас у вас обед, а потом, перед театром, зубки подлечим у Шапиро.
СТАЛИН. Это правильно, Паукер. Зубастее мне надо быть. Зубастее.
ПАУКЕР (многозначительно). Товарищ Сталин, а ведь они беседуют…
Паукер исчезает за дверью. Сталин подносит к уху трубку подслушивающего устройства.
ГОЛОС (Зиновьев). В общем, или сейчас, или никогда. Сместить его через время будет уже невозможно. Время работает на него…
Неожиданно голос в трубке пропадает.
СТАЛИН. Паукер! (тот появляется мгновенно) Звук пропал. Давай сюда чеха.
ПАУКЕР. Так ведь нет чеха.
СТАЛИН. Как нет? Уехал на родину?
ПАУКЕР. Так ведь это же совсекретное устройство. Вдруг разболтал бы.
СТАЛИН. Вы что… его?
ПАУКЕР. Он чистосердечно написал, что сделал это в целях шпионажа.
СТАЛИН (взрываясь). Какого шпионажа? Да ты сам враг, актеришка безмозглый!
Большой театр, «ложи блещут». Правительственная ложа.
Здесь Сталин, Надежда, Паукер, Важанов и Алена. На сцене – последняя минута оперы «Аида».
…Занавес опускается. Зрители, а это в основном рабочая молодежь, неистово аплодируют. Неожиданно все другие голоса перекрывает издевательский выкрик.
ВЫКРИК. Ура фараону!
В зале воцаряется жутковатая тишина. Оцепеневшие зрители смотрят на Сталина. Сталин мгновенно находит выход из положения – принимается аплодировать еще сильнее. И вот уже заходится в овации весь зал.
СТАЛИН (своему окружению в ложе). Я кое-что понимаю в голосах. По-моему, исполнение посредственное, но как хлопают! И не жалко им ладошек. А ведь могли бы не хлопать, а кричать, свистеть. Да, опера сегодня не очень… Разве что марш… Марш победителей хорош! (Важанову). Жду вас, товарищ Важанов, вечером на даче. Паукер пришлет за вами машину. (Алене) Извините, Алена, но у нас будет вечерник, то бишь мальчишник. Хорошо, что я увидел вас. Мне стало немного спокойнее за товарища Важанова. Паукер, машину!
Сталин и Надежда, окруженные охранниками, идут к выходу. Важанов и Алена остаются на своих местах.
АЛЕНА. Что ты решил с письмом?
ВАЖАНОВ (с заметным притворством). Я уже забыл. Хорошо, что напомнила.
АЛЕНА. Ну, напомнила, и что? (Важанов молчит) Не вздумай сделать что-нибудь не так. Этим ты ничего не изменишь, а себе и мне сделаешь плохо.
ВАЖАНОВ. Ты права. В таких случаях надо немного и о себе подумать.
АЛЕНА. Ты о спасении души, что ли? Не пытайся, Боря, жить в прошедшем времени.
ВАЖАНОВ. Я тебя не узнаю и не понимаю.
АЛЕНА. Нельзя вести двойную жизнь, Боречка. Я с этим завязываю. А ты зачем-то начинаешь. И при этом о душе думаешь. Так что я тоже тебя не понимаю.
ВАЖАНОВ. Ты заметила, как на тебя смотрела Надежда?
АЛЕНА. А как же? Ревниво смотрела. Не знаю, что на меня нашло. Женщине нравится нравиться.
ВАЖАНОВ. Отчасти я тебя понимаю. Он умеет быть обаятельным.
АЛЕНА. Но ты ведь тоже не мог не заметить: ему это было ни к чему. Но у него насчет меня какие-то свои планы. Неудивительно: в бюрократии так мало образованных. Именно этого я и боюсь себе испортить – перспективу. А ты почему-то не боишься, хотя твоя перспектива куда шире.
ВАЖАНОВ. Я вот думаю: может, ты и от Смородина ушла, потому что должность помощника Сталина…
АЛЕНА (прерывает). Вполне может быть, если тебе так хочется думать. Кто помощник Сталина и кто вождь комсомола. Смородин мог не защитить меня, если бы всплыло, кто мой отец. А ты… точнее, твой хозяин… если бы ты за меня попросил Сталина, он бы тебе не отказал.
ВАЖАНОВ. Тебе надо бы подумать о другом покровителе. Я буду соскакивать с этого чертова колеса.
