Браво-брависсимо полностью

СТАВСКАЯ. Гражданин «хозяин», всему есть предел. Давно я собиралась уйти, да всё как-то… Сегодня получишь мое заявление об уходе.

КОРЕШКОВ. Не стоит оно того, Тома… Ладно, если напрасно потревожили, извини. Самая знаешь, служба такая, собачья.

ЛЕДНЕВ (к зрителю). По дороге в релаксацию я сделал открытие, которое предполагалось – оказывается, смежная комната оборудована для наблюдения за происходящим в релаксации. Такое вы наверняка видели в детективных фильмах – кого-то допрашивают, а кто-то за этим наблюдает. В релаксации сидела Каткова – она смотрела прямо на меня, в упор, невидящих взглядом.

Леднев заходит в релаксацию, где его поджидает Каткова.

ЛЕДНЕВ. В прошлый раз тебе здесь не нравилось.

КАТКОВА. Ну, так сейчас я здесь совсем по другому поводу.

ЛЕДНЕВ. Тамара Борисовна сказала, что родители тебя очень любят. А ты их?

КАТКОВА. Я тоже их люблю. (нервно) А что вы хотите сказать? Что они меня больше любят, чем я их? Они за меня переживают, а я веду себя так, что меня не скоро освободят, а для них это страдание? Что я конченная?

ЛЕДНЕВ. То есть безнадежной ты себя не считаешь?

КАТКОВА. Конечно, нет. С чего вы это взяли? С какого потолка?

ЛЕДНЕВ. Но ты наркоманка.

КАТКОВА. Ну и что? Семь процентов наркоманов излечиваются. Я вхожу в это число. Уже семь лет стальной царёк надо мной не властен. Я уже забыла ощущения от ханки. Так у нас в нашей очень Средней Азии называют героин. Я вообще все уже забыла. Иногда мне кажется, что я никогда не жила на свободе.

Рукава рубашки у Катковой высоко закатаны, хорошо видны широкие шрамы на запястьях. Она специально показывает шрамы Ледневу.

ЛЕДНЕВ. Судя по шрамам, ты тоже вскрывалась. Я смотрю, это тут у вас почти хобби.

КАТКОВА. Ага, хобби. Попробуйте, может, понравится. Что-то не похожи вы на психолога. Тонкости вам не хватает.

ЛЕДНЕВ. А говоришь о любви к родителям. Каково им было узнать об этом.

КАТКОВА. Дура была страшная. Ну и от безнадёги. Чего только с собой не делала. Даже медный купорос пила. Жить не хотелось, понимаете? Что вы вообще знаете о зоновской жизни?

ЛЕДНЕВ. Ну, давай о себе по порядку.

КАТКОВА. Не люблю этого слова. Где говорят о порядке, там обязательно насилие и беспредел.

ЛЕДНЕВ. Хорошо, начни с глупостей.

КАТКОВА. О, это пожалуйста. Все брюнетки выглядят старше своих лет… Короче, когда меня взяли в кафе официанткой, мне еще не было шестнадцати. А кафе это облюбовал Штык…

ЛЕДНЕВ. Стоп! Что тебя заставило пойти работать в этом возрасте?

КАТКОВА. Денежки. Когда родители дают детям мало денежек, они толкают их на скользкую дорожку. Надеюсь, вы понимаете, для чего нужны денежки юной алёнушке? Так вот… Это кафе облюбовал братец Иванушка. Игорь Штыков приходил туда со своей бригадой расслабиться после напряженного трудового дня. Что характерно, они не пили, не курили, даже не матерились. Диету держали. У кого почки отбиты, у кого – печень, у кого селезенка. Но я же об этом не знала. Я думала, они просто на удивление хорошо воспитанные чуваки. Это я потом узнала, что они – настоящая власть для многих людей, в том числе для работников и владельца кафе. Штык –гонял на своем джипе, будто один на дороге. Едет на красный свет – гаишники честь отдают. Потерпевший, кого-то угнали машину, обращается к нему, он поднимает братву и в считанные часы тачка возвращается владельцу. Закурить бы.

Леднев протягивает пачку сигарет, щелкает зажигалкой.

Когда я родила сына, Ванечку, ему повесили над кроваткой золотой крест. Открыли на его имя валютный счет, чтобы ни в чем не нуждался, если, не дай бог, с его отцом что-нибудь случится. Своих детей они любят больше родителей, жен, любовниц. А в сыновьях видят будущих братков. И соответственно их растят. А жена… Что жена? Они ели, а я им прислуживала. Я была нужна Штыку, как красивая вещь – вот, мол, чем владею. И еще им нужно, чтобы дети были красивыми, чтобы кто-то встречал, подавал вкусный борщ. А я не привыкла, чтобы со мной так обращались. Устроила Игорю скандал. Думала, он что-то поймет. А он сорвался прямо при ребенке. Я стояла возле зеркала, красила губы, а он молотил меня по ребрам своими кулачищами. Ребенок плакал, а я молчала, хотя Игорь сломал мне ребро. Это его особенно завело. Запер меня в подвале и требовал, чтобы я попросила прощения. Я ни в какую. Тогда он вывез меня за город и бросил на лесной дороге… По натуре, мне кажется, он не был жестоким. Но считал себя сильным. А как можно быть сильным без жестокости? Никак.